Этическая проблема в историческом материализме.

Статью Адольфа Иоффе в этой брошюре нам прислал читатель Д. Е., которому мы сердечно благодарны.

Карл Каутский уже давно был главным редактором «Die Neue Zeit» и одним из наиболее авторитетных теоретиков германской социал-демократии. Отто Бауэр годом раньше получил докторскую степень в Венском университете и вошел в редакции центральных органов австрийской социал-демократической партии, журнала Der Kampf и ежедневной газеты партии.

А. Иоффе вступил в РСДРП 19-летним юношей. Провал революции 1905 г. вынудил его бежать заграницу, и в 1907 г. он был молодым и мало известным студентом медицины в Венском университете.

Эта статья представляет собой, по-видимому, одну из первых литературных попыток молодого марксиста. Заметен ее ученический и компилятивный характер. В будущем, А. А. Иоффе научится писать гораздо лучше.

 

К этике Мандевилля и «социализму» Канта»

Bernard Mandeville (1670-1733) — Родился в Голландии, но жил большую часть жизни в Англии. Доктор медицины и философ по образованию, Мандевилль также был поэтом-сатириком, и его «Басня о пчелах», написанная в пику общественной морали, стала скандально известной. — /И-R/

Подстрочные замечания — авторские; если наши, то они подписаны нашей редакцией. — /И-R/

Пролетариат ведет не только политическую и экономическую, но и теоретическую борьбу. Он противопоставляет современному общеотву и присущим ему теориям новый общественный порядок и новое миросозерцание. Хорошая книга, дельно защищающая мировоззрение рабочего класса, составляет могучее орудие в руках пролетариата. Недавно вышедшая «Этика и материалистическое понимание истории» товарища Каутского служит той же цели. В этой «попытке», как товарищ Каутский скромно называет свое произведение, он противопоставил господствующим моральным системам этику пролетариата. Мы предупреждаем, что мы во всех существенных пунктах согласны с товарищем Каутским и хотим только, коснувшись «этики», в кратких словах обсудить «пчелиную басню» Мандевилля и Канта, как мнимую предшественницу социологии.

Мандевилль является в этике типичнейшим представителем буржуазии; его учение — учение господствующих классов, и очень важно, руководясь мандевилльской этикой, изобразить «возвышенную» мораль буржуазии. Мы увидим, что этика Канта составляет логическое последствие английской философии морали и мандевилльского учения в особенности.

Товарищ Каутский обсуждает Мандевилля в главе об этике эпохи Просвещения, которую он очень метко характеризует в следующих словах:

«Быстрый рост капитализма в XVIII века создал в Западной Европе положение, подобное тому, которое возникло в Греции после персидских войн, благодаря экономическому подъему, быстрый переворот старого хозяйственного порядка и заодно разложение отживших общественных организаций и нравственных воззрений. Началась, выражаясь современным языком, переоценка всех ценностей и в же время усердное изучение сущности и основ нравственности» (Каутский, «Этика», стр. 12).

Новый капиталистический строй превратил организм феодального общества с его высшим и низшим порядком в совокупность индивидуумов; он растворил общество в отдельные атомы и избавил индивидуума от оков феодализма. Вследствие такого переворота социальных устройств началась переоценка всех ценностей. Задача времени состояла в том, чтоб разрушить устарелое мировоззрение с его святынями, т.-е. идеологические столпы феодального общества. Идеологи нового общественного порядка ничего не хотели знать о природе Бога (ибо Бог был возвышаем или низводим до природы, смотря по желанию), они желали признать право, государство, короля не как воплощение божественной, а только высшей народной воли, и поэтому все эти ценности должны были быть подвержены переоценке. Нравственность не должна была явиться заповедью или приказом Бога, не его проявлением в человеке, но «естественным» продуктом. Одним словом старые авторитеты отвечавшие феодальному общественному строю, заменялись другими: взамен теологического понимания (о царстве Божьей милости) должно было явиться гуманистическое, человеческое («естественное» обозначало ничто иное как «разумное»). Раньше все вкладывалось в Бога, отныне все вытекало из индивидуума. Человек, субъект и его разум составляют теперь исходную точку всего мышления. Человеческая разумная точка зрения была та, которая соответствовала целям возникающего класса, т.-е. буржуазии. Этот субъект выделял свои переживания, свое субъективное содержание и превращал его во всеобщий объект, в объективную истину. Таким образом, интересы индивидуума, принадлежащего к развивающемуся классу, были тождественны с интересами общества. Это в немногих кратких словах та основа, на которой зиждется вся классическая политическая экономия (позднее манчестерство) и философия морали XVIII и XIX столетия.

Мандевилля можно считать за Ницше века Просвещения. Он подобно Ницше хочет подвергнуть мораль ревизии и подобно ему восхваляет порок во имя культуры. Он задается вопросом, в каком отношении находится нравственность к общественному благу. Если понимать под нравственностью подчинение чувственных наклонностей обязанностям, то все нравственное (конечно со стороны господствующих классов) будет вредно для общества и приведет к его вырождению. У Шёфтсбери* есть известная гармония между влечениями индивидов, интересами общества и добродетелью. Мандевилль, наоборот, того мнения, что все то что, благотворно для общества, не соответствует требованиям обыденной морали. Шёфтсбери предполагает в человеке особый общественный инстинкт, человек от природы добр. Мандевилль исходит из противоположной точки зрения. Он соглашается с Шёфтсбери, что природные наклонности служат общему благу, но первый признает эти склонности хорошими, между тем как Мандевилль отрицает доброту человеческой натуры и общественного влечения. Напротив: человеческие влечения сами по себе эгоистичны, корыстолюбивы, и именно поэтому полезны в совокупности. Критерий нравственных поступков составляют не мотивы и исполнение обязанностей, но единственно последствия действий. Опыт показывает что пороки более способствуют процветанию «общества» нежели альтруистическое благоволение. Формула Мандевилля гласит: пороки индивидов (у господствующих классов) == благу «общества» (опять-таки господствующих классов) == нравственности. Читатель видит, что Мандевилль имеет всегда в виду интересы господствующих классов, которых он поощряет к пороку, между тем как он предписывает рабочему классу долг, — подчинение естественных наклонностей интересам эксплуататоров. Значит, так называемая мораль существует только для трудящихся классов. Богачи, эксплуататоры, должны стремиться к корысти, рабочие должны исполнять свои обязанности, то есть много работать и мало наслаждаться. Чтоб принудить рабочих к такому самоотвержению и отречению во имя так называемого «всеобщего блага», господствующие классы изобрели морали. По теории Мандевилля невежество и бедность рабочего класса лучшее средство для порабощения их**, и мораль не что иное, как орудие власти, чтобы удержать трудящийся народ в этом положении. Мандевиль перенёс в теорию то, что господствующие классы выполняют на практике. Мандевиль был смелым мыслителям, который бесстрашно и беззастенчиво проповедовал то, что он считал истинным. Но если у него между теорией и практикой была известная гармония, то, наоборот, следующие идеологи буржуазии создали в этом направлении двойственность; они сами потворствует пороку, наряду с этим они проповедуют бедняку честность и долг; учение и жизнь — «обратно пропорциональны»: чем грубее делается буржуазия на практике, тем «моральнее» она становится в теории. В этом кроется источник того, что Каутский называет в своей этике лицемерием. Лицемерие одно из многих общественных условий, при которых возникло учение Канта. И в самом деле учение Канта ведь двойственное: оно содержит в себе большое противоречие, которое становится понятным, как только мы рассмотрим его в исторической перспективе.

* Шёфтсбери Эшли-Купер, Энтони, 3-й граф Шефтсбери — (1671—1713) — в его воспитании участвовал Джон Локк. Шефтсбери дал нам понятие «естественного человека», и по Шефтсбери этот «естественный человек» — добродетельный. — /И-R/

** Сравн: Маркс «Капитал», стр. 579 и примечание 72.

Мандевилль, собственно говоря, высказал правду относительно существующего общественного порядка. Честный Мандевилль защитил свою классовую мораль с резкой откровенностью теоретизировал и привел ее в систему. Этим путем Мандевилль пришел к отрицанию всякой морали, ибо… determinatio est negatio; достаточно дать только вврное и правдивое изображение буржуазной морали, чтоб прийти к уничтожению морали.

На дуализме между теорией и практикой в морали господствующих классов Кант построил свою этику. Он в этом отношении согласен с Мандевиллем, что чувственные влечения эгоистичны, и поэтому, полагает Кант, таковые не могут образовать основания этики*. Между «абсолютным эгоизмом» и моральными поступками человека Кант не мог провести моста, найти перехода и поэтому моральные поступки должны, по его мнению, вытекать из честного нравственного «хотения». Тот философ, который должен бы был уничтожить метафизику, не мог мыслить относительно этических вопросов иначе, чем чистый метафизик: или так, или иначе. Или эгоистические склонности, или чистая воля. Нет ничего промежуточного. Поэтому Кант разделил человека на две части: человеком управляют чувственные побуждения (тут мы имеем дело с бытием, т.-е. с опытом), через посредство воли человек должен владеть собой (тут мы имеем дело с долгом). При наличности чувственных склонностей мы принадлежим к чувственному миру (mundus sensibilis), в качестве носителей категорического императива мы приобщаемся к идейному миру (mundus intelligibilis). Мандевилль прав, пока мы пребываем в сфере чувственного мира бытия (der Welt des Seins) — тут действительно нет никакой морали. Но между тем как английский идеолог господствующих классов превращает бытие (Sein) в долженствование (Sollen) (т.-е. существующий общественный порядок тоже должен существовать), Кант выразил желание, чтобы долженствование было превращено в бьтие (т.-е. еще не осуществившиеся требования должны быть постепенно осуществляемы). Должествование конечно, регулятивный принцип и никогда не может совпасть с бытием, но, несмотря на то, мы должны стремиться к осуществлению идеала.

* Логическая связь между двумя столь противоположными учениями, как об абсолютном эгоизме Мандевилля и чистой морали разума (т.-е. учении об абсолютной независимости моральных действий от природных склонностей и влечений), вполне ясна. Смотри Иодль «История этики», том I, 1882, стр. 407, примеч. 6. «Крайне характерно посмотреть, как Мандевилль, в своем требовании относительно того, что должно считаться нравственным, вполне отстаивает точку зрения строжайшей морали разума, признающей только те поступки нравственно ценными, которые вытекают из ясного сознания долга».

Господствующее меньшинство народа должно следовать не своим влечениям, а исключительно своей «чистой воле». Но «чистая воля», как это доказал Каутский в своей «Этике», пустая абстракция, ничего не значащее слово, ибо склонности — единственные побудители человеческих поступков. Действовать означает ничто иное, как быть побуждаемым посредством склонностей и влечений. Но не будем долго останавливаться на этике Канта, и укажем затем на этику Каутского, тем более, что мы намереваемся кратко выяснить «социализм» Канта.

Это не случайно что ревизионисты исповедуют кантианизм: ибо учение Канта не что иное как компромисс между различными направлениями в философии. Кант занял во всех вопросах срединное положение. Если материалисты и скептики расшатали старую веру в личного Бога, в бессмертие души и т. д., то Кант, хотя и шел навстречу этому направлению, но в то же время он хотел спасти авторитеты, т.-е. старый порядок. Подобно нашим ревизионистам Кант захотел быть тоже судьей и посредником между реакцией и революцией и таким образом он примкнул к партии реформ:

«Изменение (ошибочного) государственного строя, который, пожалуй, иногда бывает нужен, должно быть исполнено только самим государем путем реформ, а не народом посредством революции» (Кант «Метафизика нравов», 1883, стр. 168—169. Учение о праве.).

Мы уверены, что из всех толкователей Канта он же сам должен быть признан лучшим и вернейшим, Учение о праве составляет у Канта часть учения о нравах. Если в «Критике практического разума» мы останемся на верху одной лишь абстракции, то все коровы окажутся одинаково черными, т.-е. безразличными, и тогда действительно можно заклеймить Канта, как «социалиста», «анархиста» и т. д.; но если мы переведем теорию в практику и спросим, каким образом Кант себя понимал и применил свой великий «нравственный закон» на практике, то кантовский «социализм» обнаружится очень ясно и недвусмысленно. Сообразно с потребностями своего времени, Кант требовал народного представительства и так называемых гражданских свобод, из которых «свободу пера» нужно считать «палладиумом народных прав». Кантовский нравственный закон:

«Поступай так, чтобы всегда уважать человечество как в твоем собственном лице, так и в лице всякого другого человека, и чтобы всегда относиться к лицу, как к цели, а никогда только как к средству»

выражает сущность либерализма. Кантовское учение, это философия либерализма, ибо последний, подобно Канту, требует только формальной свободы индивидуумов в их взаимных отношениях, между тем как социализм стремится дать этим формам содержание. Очень верно утверждает Каутский, что Кантовский нравственный закон был

«протестом против конкретного феодального общества с его личными отношениями зависимости» (Каутский «Этика», стр. 35).

Для пророка либерализма крепостничество было, конечно, ужасно. Его идеалом было, в противоположность феодализму, общество свободных индивидуумов —современное общество, в котором господствует свободная конкуренция. Но читатель ошибется, думая, что Кант относительно соучастия граждан в государственном законодательстве был демократом в теперешнем значении этого слова; ибо, по Канту, экономическая самостоятельность является одним из трех атрибутов, превращающих государственного сообщника в государственного гражданина. Кант объясняет это в следующих словах:

«Подмастерье у купца или ремесленника, слуга (не состоящий на государственной службе), несовершеннолетний, женщины (Frauenzimmer) и вообще всякий, кто не по собственному побуждению, а по распоряжению других (кроме государства) принужден поддерживать свое существование (пища и защита), лишен гражданской личности и его существование является как будто приложением (Inharenz) к чему-то. «Дровосек, которого я нанимаю для своего двора, кузнец в Индии, ходящий со своим молотом, наковальней и мехом по домам, чтоб обрабатывать там железо, в сравнении с европейским столяром или кузнецом, который может публично выставить и продать продукты этой работы в виде товара; домашний учитель в сравнении со школьным преподавателем, оброчный крестьянин, в сравнении с арендатором, и тому подобные личности являются только работниками общественности, ибо они должны подчиняться или быть поддерживаемы другими индивидами, следовательно не обладают гражданской самостоятельностью»*. (Кант «Государственное право». Метафизика нравов, стр. 159—160).

Итак, граждане, не обладающие никакими средствами производства (и эти составляют в настоящее время почти большинство населения), не могут иметь по смыслу приведенной цитаты, права голоса в государстве. Они образуют только «пассивную» часть государства, по выражению Канта, так как они зависят от других. Кант не принимает во внимание, что не рабочий класс (рабочая сила) зависит от «общества» (обладателей производительными средствами), а, наоборот, последние в зависимости от первых, и что настоящая «субстанция» общества — пролетариат, между тем как обладатели «производительными средствами» изображают из себя лишь паразитов, т.-е. они несущественные и бесполезные и даже вредные для социального организма. Если Кант не хочет признать за пролетариатом право подачи голосов, то это потому, что государство в его глазах является государством собственности, имущих классов и они единственно в своих интересах стремятся к сохранению современного государственного и общественного порядка. Кант решительно говорит, что правовое состояние таково, когда всякий уверен «в безопасности своего ближнего против насилий» (Кант, «Учение о праве», стр. 129). Государство существует для того, чтобы оберегать имущество, а именно, уже приобретённую собственность.

Невозможно в кратком изложении даже слегка наметить существенные пункты кантовского учения о праве. Мы только спрашиваем, каким путём можно соединить это учения о праве с социалистическим нравственным законом и привести в гармоническое сочетание. Или следовало бы вычеркнуть «Метафизику нравов» из кантовский системы, чтобы спасти Канта — «социалиста». Нет, мы верим, что произведения Канта дополняют друг друга и что учение о праве предоставляет практическое применение, интерпретацию «Критики практического разума». По нашему убеждению вернее понимают и интерпретируют Канта те, которые признают в нём пророка либерализма и, для которых нравственный закон был ничем иным как протестом против личных отношений зависимости (крепостничества). Кант боролся против полицейского государства за правовое государство, но не проявлял никаких социалистических увлечений. Наоборот, Кант стоит на почве частной собственности и категорически заявляет, что собственность «должна быть рассматриваема не коллективно, а дистрибутивно». («Учение о праве» стр. 171). Этого слишком достаточно для легенды о «социализме» Канта.

В великой борьбе немецких рабочих за всеобщее избирательное право «социалист» Кант примкнул бы к лагерю реакционеров по той причине, что современный рабочий не только более не обладает железом, но и ни молотом и ни наковальней.

А. Иоффэ.