Лев Троцкий
«Куда идёт Англия?»

От Редакции 2015 года;
О 2-м томе;
Предисловия автора.

I. Упадок Англии.

II. Мистер Болдуин и… постепенность.

III. Кое-какие «особенности» английских рабочих лидеров.

IV. Фабианская «теория» социализма.

V. Вопрос о революционном насилии.

VI. Две традиции: революция XVII века и чартизм.

VII. Трэд-юнионы и большевизм.

VIII. Перспективы.


Выпуск (том) 2-й, 1926 г.

Вопросы английского рабочего движения. (Вместо предисловия)

Ответ критикам:

О темпе и сроках.

Брельсфорд и марксизм.

Еще раз о пацифизме и революции. (Ответ Бертрану Расселу.)

Приложения:

Х. Н. Брельсфорд — Предисловие к английскому изданию книги «Куда идет Англия?»

Бертран Рассел — Троцкий за наши погрешности.

Рамси Макдональд; Джордж Ленсбери; Роберт Уильямс.

Международная пресса о книге «Куда идет Англия?»

Английская буржуазная пресса
Пресса английской «Независимой рабочей партии»
Американская и немецкая буржуазная пресса

Американская и английская коммунистическая пресса


II. Мистер Болдуин и… постепенность.

12 марта текущего года мистер Болдуин, английский премьер-министр и лидер консервативной партии, произносил в Лидсе перед консервативной аудиторией большую речь о судьбах Англии. Речь эта, как и многие другие выступления мистера Болдуина, была проникнута тревогой. Мы считаем эту тревогу вполне обоснованной с точки зрения партии мистера Болдуина. Сами мы подходим к тем же вопросам с несколько другого конца. Мистер Болдуин боится социализма и в своих доказательствах опасности и трудности пути к социализму мистер Болдуин сделал несколько неожиданную попытку опереться на автора этих строк. Это дает нам, надеемся, право ответить мистеру Болдуину без риска быть обвиненными во вмешательстве во внутренние дела Великобритании.

Болдуин считает — и не без основания — величайшей опасностью для того режима, который он поддерживает, рост рабочей партии. Разумеется, он надеется победить, ибо «наши (консерваторов) принципы находятся в более тесной связи с характером и традициями нашего народа, чем традиции и принципы насильственных изменений». Тем не менее, консервативный лидер напоминает своим слушателям, что последний избирательный вердикт страны не был окончательным. Сам Болдуин твердо знает, разумеется, что социализм неосуществим. Но так как он находится в состоянии некоторой растерянности и так как он, кроме того, выступает перед аудиторией, которая и без того убеждена в неосуществимости социализма, то доводы мистера Болдуина по этой линии не отличаются большой изобретательностью. Он напоминает консервативной аудитории, что люди не родятся ни свободными, ни равными, ни братьями. Он обращается к каждой матери, присутствующей на собрании, с вопросом: родятся ли её дети равными? Самодовольный и непритязательный смех аудитории является ему ответом. Правда, эти самые доводы английские народные массы слышали от духовных прапрадедов мистера Болдуина в ответ на требование для себя права свободно веровать и по своему устраивать церковь. Те же самые доводы выдвигались затем против равенства перед судом и позже, даже совсем недавно, против всеобщего избирательного права. Люди не рождаются равными, мистер Болдуин, почему же они должны отвечать перед одними и теми же судами, по одним и тем же законам? Можно было бы также возразить Болдуину, что хотя дети и рождаются неодинаковыми, но мать обыкновенно кормит своих неодинаковых детей за столом одинаково и заботится, если в состоянии, чтобы у всех у них была пара башмаков на ногах. Иначе поступает злая мачеха. Можно было бы разъяснить мистеру Болдуину, что социализм вовсе не ставит себе задачей создать анатомическое, физиологическое и психическое равенство, но стремится лишь обеспечить для всех людей однородные материальные условия существования. Не будем, однако, утруждать наших читателей дальнейшим развитием этих очень элементарных мыслей. Сам мистер Болдуин может, если поинтересуется, обратиться к соответственным источникам, и так как, по роду своего миросозерцания, он более склонен к старым и чисто-британским авторам, то мы могли бы ему рекомендовать старика Роберта Оуэна*, который, правда, совершенно не понимал классовой динамики капиталистического общества, но у которого можно найти в высшей степени ценные общие соображения насчет преимуществ социализма.

* Роберт Оуэн (1771—1858)—известный английский социалист-утопист. Родился в семье шорника. В детстве служил приказчиком в Лондоне и других городах. 20-ти лет получил место директора текстильной фабрики в Манчестере. Вскоре Оуэн приобрел в Нью-Ланарке (Шотландия) фабрику, в которой стал практически проводить свои социально-реформаторские взгляды. Он значительно сократил рабочий день, увеличил заработную плату, построил гигиенические помещения и т.д. Эти меры сильно подняли производительность труда рабочих. Успех Оуэна заставил его повести агитацию среди промышленников за издание фабричного законодательства в духе его реформ. Не ограничиваясь агитацией среди английской буржуазии, Роберт Оуэн совершает поездку во Францию, в Германию и другие страны и ведет переговоры с руководящими государственными людьми о своем плане разрешения рабочего вопроса. Не добившись в этом направлении никаких результатов, Оуэн уезжает в Америку, где создает так-называемые «коммуны органических интересов», продолжая проводить в них свои опыты, не увенчавшиеся, однако, сколько-нибудь значительным успехом. К чартизму Оуэен относился отрицательно. Он считал неправильной идею классовой борьбы пролетариата и верил в возможность мирного сотрудничества рабочего класса и буржуазии.

Но социалистическая цель, достаточно предосудительная сама по себе, не так пугает, разумеется, мистера Болдуина, как насильственный путь к ней. В рабочей партии Болдуин усматривает две тенденции. Одна из них представлена, по его словам, мистером Сидней Вебб, который признал «неизбежность постепенности». Но есть, но его словам, и другого рода лидеры, как Кук или Уитли, особенно после того, как последний покинул министерский пост, — эти верят в насилие. Вообще же правительственная ответственность оказала, по мнению Болдуина, спасительное действие на лидеров рабочей партии и заставила их, вместе с Веббом, признать невыгодность революционных методов и преимущество постепенности. На этом месте Болдуин произвел некоторую духовную интервенцию в русские дела, чтобы обогатить свой небогатый арсенал доводов против британского социализма.

Мы цитируем дальше дословно по отчету «Таймса».

«Премьер-министр цитировал Троцкого, который, — по словам Болдуина, — открыл в самые последние годы и писал, что «чем легче пролетариат России прошел через революционный кризис, тем труднее пришлось ему в деле его строительства». Троцкий сказал также и то, чего ни один из экстремистских лидеров еще не сказал в Англии: «Мы должны учиться работать более производительно». Хотел бы я знать, — говорит мистер Болдуин, — сколько голосов было бы подано за революцию в Англии, если бы сказать заранее населению, что единственным (?) результатом её будет необходимость работать более производительно (смех и одобрение). Троцкий сказал в своей книге: «В России до и после революции существовала и существует неизменившаяся натура русского человека (?!)». Троцкий — человек действия — изучал реальности, он постепенно и сопротивляясь открыл то, что мистер Вебб открыл уже два года тому назад: неизбежность постепенности (смех и одобрения)».

Конечно, очень лестно быть рекомендованным консервативной аудитории Лидса: большего вообще вряд ли может желать смертный. Почти столь же лестно попасть в непосредственное соседство с мистером Сидней Вебб, пророком постепенности. Но, прежде чем принять это звание, мы были бы не прочь получить от мистера Болдуина некоторые авторитетные разъяснения.

Отрицать постепенность развития в природе, как и в человеческом обществе, в его экономике, политике или нравах, никогда не приходило в голову ни нашим учителям, ни нам самим, даже и до опыта «самых последних лет». Мы хотели бы только условиться относительно характера этой постепенности. Так, чтобы взять близкий мистеру Болдуину, как протекционисту, пример, мы сошлемся на то, что Германия, постепенно вышедшая в последнюю четверть прошлого столетия на арену мировой конкуренции, стала чрезвычайно грозным соперником Англии. Дело, как известно, дошло на этом пути до войны. Считает ли Болдуин войну проявлением методов постепенности? Во время войны консервативная партия требовала «разгрома гуннов» и низвержения германского кайзера силою британского меча. С точки зрения теории постепенности было бы, пожалуй, правильнее полагаться на смягчение нравов Германии и постепенное улучшение её взаимоотношений с Англией. Однако же в период 1914—1918 гг. мистер Болдуин, насколько мы помним, категорически отвергал применимость метода постепенности к англо-германским отношениям и стремился разрешить задачу при помощи возможно больших масс взрывчатого вещества. Полагаем, что динамит и лигнит едва ли могут быть признаны орудиями консервативно-эволюционного действия.

Довоенная Германия, в свою очередь, отнюдь не вышла в своем бронированном могуществе в одно утро из пены морской. Нет, она развилась постепенно из своего былого хозяйственного ничтожества. Однако, в этом процессе постепенности были кое-какие перерывы: так, войны, которые Пруссия вела в 64 году — с Данией, в 66 году — с Австрией, в 70 году — с Францией, сыграли колоссальную роль в увеличении её могущества и дали ей возможность победоносно выступить на путь мировой конкуренции с Англией.

Богатство, результат человеческого труда, создается, несомненно, с известной постепенностью. Но может быть мистер Болдуин согласится признать, что в развитии богатства Соединенных Штатов годы войны вызвали гигантский скачок вверх. Постепенность накопления была резко нарушена катастрофой войны, вызвавшей обеднение Европы и бешеное обогащение Америки.

О прыжке в своей собственной судьбе мистер Болдуин рассказал в парламентской речи, посвященной трэд-юнионам. В молодости Болдуин управлял фабрикой, которая переходила из поколения в поколение, где рабочие рождались и умирали и где, следовательно, полностью господствовал принцип патриархальной постепенности. Но разразилась стачка углекопов, фабрика не могла работать за недостатком угля, и мистер Болдуин оказался вынужден закрыть её и отпустить на все четыре стороны тысячу «своих» рабочих. Правда, Болдуин может сослаться на злую волю углекопов, которые вынудили его нарушить священный консервативный принцип. Углекопы, вероятно, могли бы сослаться на злую волю своих патронов, которые вынудили их к грандиозной стачке, представляющей перерыв монотонного процесса эксплуатации. Но, в конце концов, субъективные побуждения в данном случае безразличны: с нас достаточно того, что постепенность в разных областях жизни идет бок-о-бок с катастрофами, перерывами и скачками вверх и вниз. Долгий процесс соревнования двух государств постепенно подготовляет войну, недовольство эксплуатируемых рабочих постепенно подготовляет стачку, плохое управление банком постепенно подготовляет банкротство.

Почтенный консервативный лидер может, правда, сказать, что такие перерывы постепенности, как война и банкротство, обеднение Европы и обогащение за её счет Америки, очень печальны, и что их, вообще говоря, следовало бы избегать. Мы на это ничего не можем возразить, кроме того, что история народов есть в значительной своей части история войн, а история экономического развития украшена статистикой банкротств. Мистер Болдуин, вероятно, сказал бы тут, что таковы уж свойства человеческой натуры. Допустим, что так, но ведь это и значит, что сама «натура» человека сочетает постепенное развитие с катастрофическими скачками.

Однако, история человечества есть не только история войн, но также и история революций. Сеньориальные права, которые складывались столетиями и под которые хозяйственное развитие подкапывалось затем в течение столетий, были сметены во Франции одним ударом 4 августа 1789 г. Немецкая революция уничтожила 9 ноября 1918 г. германский абсолютизм, подкопанный борьбой пролетариата и подкошенный военными победами союзников. Мы уже напоминали, что один из военных лозунгов британского правительства, в состав которого входил мистер Болдуин, гласил: «Война до полного разгрома германского милитаризма!» Не думает ли мистер Болдуин, что поскольку военная катастрофа, при некотором содействии самого мистера Болдуина, подготовила в Германии революционную катастрофу, все это произошло с немалым ущербом для исторической постепенности? Конечно, можно возразить, что тут виноват германский милитаризм и злая воля кайзера в придачу. Мы охотно верим, что если бы мистер Болдуин создавал мир, то он населил бы его самыми благожелательными кайзерами и самыми добродушными милитаризмами. Но такой случай не представился английскому премьеру; к тому же мы слышали от него самого, что люди, в том числе и кайзер, не рождаются ни равными, ни добрыми, ни братьями. Приходится брать мир таким, как он есть. Более того: если разгром германского империализма есть добро, то приходится признать, что добром была немецкая революция, которая довершила дело военного разгрома, т.-е. добром была катастрофа, которая сразу опрокинула то, что сложилось постепенно.

Мистер Болдуин может, правда, возразить, что все это не имеет прямого отношения к Англии и что лишь в этой избранной стране принцип постепенности нашел свое законченное выражение. Но если бы дело обстояло так, то напрасно мистер Болдуин ссылался на мои слова, относившиеся к России, придавая этим самым принципу постепенности универсальный, всеобщий, абсолютный характер. Мой политический опыт этого не подтверждает. На моей памяти в России произошли три революции: в 1905 г., в феврале 1917 г. и в октябре 1917 г. Что касается Февральской революции, то ей некоторое скромное содействие оказал небезызвестный мистеру Болдуину Бьюкенен, который, очевидно, считал в этот момент, не без ведома своего правительства, что маленькая революционная катастрофа в Петербурге будет полезнее для дела Великобритании, чем распутинская постепенность.

Но верно ли, в конце концов, что «характер и история английского народа» в такой решительной и безусловной степени проникнуты консервативными традициями постепенности? Верно ли, что английский народ так враждебен «насильственными изменениями»? Прежде всего, вся история Англии есть история насильственных изменений, которые британские правящие классы производили в жизни… других народов. Так, например, было бы интересно узнать, можно ли захват Индии или Египта истолковать при помощи принципа постепенности? Политика британских имущих классов в отношении Индии откровеннее всего выражена словами лорда Сольсбери: «Индии необходимо пускать кровь!» («India must be bled!»). Нелишне напомнить, что Сольсбери был лидером той самой партии, которой ныне руководит мистер Болдуин. К этому надо еще в скобках прибавить, что вследствие превосходно организованного заговора буржуазной печати английский народ фактически не знает, что делается в Индии (NB: это и называется демократией). Может быть, напомнить историю злосчастной Ирландии, особенно, богатую проявлениями мирных эволюционных методов действия британских господствующих классов? Насколько мы помним, подчинение южной Африки* не натолкнулось на протесты мистера Болдуина, а между тем, когда войска генерала Робертса сломили оборонительный фронт бурских колонистов, вряд ли последние увидели в этом особенно убедительное проявление постепенности. Все это, правда, относится к внешней истории Англии. Но странно все-таки, что принцип эволюционной постепенности, который нам рекомендуется в качестве всеобщего начала, прекращает свое действие за пределами Англии — на границах Китая, когда нужно путем войны заставить его покупать опиум; на границах Турции, когда нужно отнять у неё Мосул; на границах Персии и Афганистана, когда нужно навязать им смирение перед Англией… Нельзя ли из этого сделать тот вывод, что Англии в тем большей степени удавалось осуществлять «постепенность» в своих собственных границах, чем с большим успехом она применяла насилие над другими народами? Именно так! В течение трех столетий Англия вела непрерывную цепь войн, направленных к тому, чтобы путем пиратства и насилий над другими нациями расширить арену своей эксплуатации, отнять чужие богатства, убить чужую торговую конкуренцию, уничтожить иностранные морские силы и этим обогатить британские правящие классы. Серьезное исследование фактов и их внутренней связи неизбежно приводит к выводу, что правящим классам Англии тем лучше удавалось избегать революционных потрясений внутри страны, чем успешнее они, путем войн и всяких вообще потрясений в других странах, увеличивали свою материальную мощь, получая этим возможность посредством своевременных уступок, всегда очень скаредных, сдерживать революционное возмущение масс. Но такой вывод, совершенно неопровержимый сам по себе, доказывает прямо противоположное тому, что хотел доказать Болдуин, ибо на деле как раз история Англии свидетельствует, что обеспечить «мирное развитие» можно лишь при помощи цепи войн, колониальных насилий и кровавых потрясений. На «постепенность» это не похоже!

* Подчинение Южной Африки. Еще в 1806—14 гг. Англия завоевала некоторые голландские колонии в Южной Африке. С этих пор её господство в этой области расширяется все больше. Провоцируя отдельные негритянские племена на борьбу друг с другом, действуя мечом и подкупом, Англия постепенно захватила почти все территории, лежащие вокруг бурских республик (буры—потомки, главным образом, голландских колонистов), стараясь отрезать их от моря, что ей в конце концов и удалось. Когда в 1872 г. в бурской республике Трансваале были открыты золотые россыпи, Англия потребовала от неё полного подчинения английскому контролю. Буры отказались и, все более притесняемые англичанами, в 1880 г. объявили Англии войну, в которой одержали ряд довольно значительных успехов. Сменивший консерватора Биконсфильда на посту премьера Англии либерал Гладстон в том же году предложил бурам мир на условиях подчинения южно-африканских республик контролю Англии и уплаты ими военных издержек, но с сохранением самостоятельности во внутреннем управлении. Окончательный договор был заключен через некоторое время на несколько менее тяжких для буров условиях; однако, вся иностранная политика Трансвааля попала в полную зависимость от Англии. В 1894 г., в связи с открытием в Трансваале новых золотых россыпей, борьба между коренным земледельческим населением и английскими пришельцами обострилась еще больше, потому что буры не желали отдать эксплуатацию богатой страны полностью в руки англичан. Этот период совпал с началом расцвета английского империализма, и борьба между завоевателями и двумя бурскими республиками (Трансваалем и Оранжевой) приняла еще более резкие формы. Бурские республики образовали оборонительный союз против обнаглевших англичан. В 1895 г. администратор Родезии (область в Южной Африке), Джемсон, при тайной поддержке английского правительства, организовал вооруженное нападение на буров. Нападение, получившее название «набега Джемсона», окончилось неудачей. Между тем в обеих республиках борьба продолжалась. Английские владельцы рудников в Трансваале и Оранжевой, желая развязать себе руки для беспрепятственной эксплуатации страны, добивались полного захвата политической власти. В 1899 г. Англия объявила бурам войну. В 1900 г. был завоеван Трансвааль, а в 1902 г. Оранжевая республика. В результате войны на рудниках стал применяться дешевый труд китайцев и негров, заработок белых рабочих соответственно сократился и эксплуатация страны англичанами пошла полным ходом. Беззастенчивый захват Южной Африки вызвал естественный взрыв возмущения среди рабочих масс Европы, но даже и правительства капиталистических государств, испуганные ростом могущества Англии, запротестовали против насилия над «несчастными» бурами. — Ред.

Довольно известный вульгаризатор английской истории для народных масс, Гиббонс, пишет в своем очерке современной истории Англии: «В общем, — хотя, конечно, из этого правила бывают исключения, — поддержка политической свободы и конституционного правления является руководящим принципом английской иностранной политики». Эта фраза поистине замечательна; являясь глубоко официозной, «национальной», традиционной, она не оставляет живого места в лицемерной доктрине невмешательства в дела других народов; в то же время она свидетельствует, что Англия поддерживала конституционное движение в других странах лишь постольку, поскольку это выгодно было для её торговых и иных интересов; в противном случае, как говорит неподражаемый Гиббонс, «из этого правила бывают исключения». Для поучения собственного народа вся прошлая история Англии, наперекор доктрине невмешательства, изображается в качестве славной борьбы британского правительства за свободу во всем мире. Каждый же новый акт коварства и насилия — война с Китаем из-за опиума, закабаление Египта, война с бурами, интервенция в пользу царских генералов — истолковывается, как случайное исключение из правила. В общем, таким образом, в «постепенности» оказывается немало прорех, и в сторону «свободы» и в сторону деспотизма.

Можно, конечно, пойти дальше и сказать, что насилие в международных отношениях допустимо и даже неизбежно, а в междуклассовых — предосудительно. Но тогда незачем говорить об естественном законе постепенности, который управляет будто бы всем развитием природы и общества. Тогда надо сказать просто: угнетенный класс обязан поддерживать угнетающий класс своей нации, когда тот применяет насилие в своих целях; но угнетенный класс не имеет права употреблять насилие, чтобы обеспечить себе лучшее положение в обществе, основанном на угнетении. Это будет не «закон природы», а закон буржуазного уголовного кодекса.

Однако, и в границах внутренней истории Великобритании принцип постепенного и мирного развития совсем не является таким господствующим, как это изображают консервативные философы. В конце концов, вся нынешняя Англия вышла из революции XVII столетия. В могущественной гражданской войне той эпохи берут свое начало тори и виги*, попеременно накладывавшие печать на историю Англии в течение почти трех столетий. Когда мистер Болдуин апеллирует к консервативным традициям английской истории, мы позволим себе напомнить ему, что традиция самой консервативной партии упирается в революцию середины XVII века. Равным образом, ссылка на «характер английского народа» заставляет нас напомнить, что этот характер выковывался молотом гражданской войны между круглоголовыми и кавалерами**. Характер индепендентов***: мелких буржуа, торговцев, ремесленников, свободных землевладельцев, мелко-поместных хозяев-дворян, деловых, благочестивых, экономных, трудолюбивых, предприимчивых — враждебно столкнулся с характером праздных, распутных и надменных правящих классов старой Англии: придворной знати, титулованного чиновничества и епископата. А ведь те и другие были англичанами! Тяжелым военным молотом на наковальне гражданской войны Оливер Кромвель выковывал тот самый национальный характер, который в течение двух с половиной веков обеспечивал гигантские преимущества английской буржуазии в мировой борьбе, чтобы затем, на исходе XIX столетия, обнаружиться, как слишком консервативный даже под углом зрения капиталистического развития. Разумеется, борьба Долгого парламента**** с самовластьем Карла I и суровая диктатура Кромвеля были подготовлены предшествовавшей историей Англии. Но это лишь значит, что революции не делаются по произволу, а органически возникают из условий общественного развития и являются, по меньшей мере, такими же неизбежными этапами в развитии отношений между классами одного и того же народа, как войны — в развитии отношений между организованными нациями. Может быть, в этой постепенности подготовки мистер Болдуин может открыть источник теоретического утешения?

* Виги и тори — старейшие политические партии Англии. Родоначальниками этих партий являются партии круглоголовых и кавалеров, возникшие еще в эпоху Долгого парламента (см. прим. 15). Круглоголовые, представители мелкой торговой буржуазии, были главной силой революционного парламента. Эта партия и является родоначальницей вигов. Партия кавалеров, стоявшая за упрочение королевской власти, развилась впоследствии в партию ториев. Свое название виги и тори получили в 1679 году, когда после смерти Карла II в парламенте возник вопрос о переходе престола к Иакову II, ревностному католику и реакционеру. Партия, бывшая против Иакова II, получила название вигов, а его сторонники стали называться ториями. Впоследствии партии вигов и ториев выкристаллизовались: первая — в классовую организацию торговой и промышленной буржуазии, вторая — в классовую организацию крупно-земельной аристократии. В дальнейшей истории Англии виги проявили себя сторонниками расширения прав парламента и ограничения королевской власти; наоборот, тории стояли за менее ограниченную королевскую власть. Вся история Англии XVIII и первой половины XIX в. является историей непрерывной борьбы вигов и ториев за обладание властью, что не мешало им в нужную минуту объединяться для совместной борьбы с рабочим движением. В то же время, однако, виги в своей борьбе против ториев в значительной степени опирались на рабочий класс, не имевший в то время самостоятельной партии Переходы вигов к ториям, и наоборот, наблюдались чрезвычайно часто: левые тории, в целях проведения тех или других реформ, объединялись с вигами, занимая правое крыло этой партии; в свою очередь правые виги нередко становились левыми ториями. После крупной победы вигов — избирательной реформы 1832 г. — виги и тории теряют, вместе со своими названиями, свою первоначальную физиономию; виги, постепенно сливаясь с радикалами и левыми ториями, превращаются в либеральную партию; тории образуют основное ядро консервативной партии. Партия вигов, бывшая вначале классовой организацией всей торговой и промышленной буржуазии, после своего перерождения в либеральную партию становится выразительницей интересов преимущественно средней и мелкой торгово-промышленной буржуазии. Тории из партии земельной аристократии превращаются в консервативную, основное ядро которой составляют землевладельческая аристократия и крупная городская промышленная и финансовая буржуазия. — Ред.

** Круглоголовые и кавалеры и их роль в гражданской войне XVII столетия. — Родоначальники «вигов» и «тори», партии круглоголовых и кавалеров возникли в Англии в эпоху «Долгого» парламента (созван в 1640 г.). Партия кавалеров была сторонницей королевской власти и опиралась на королевскую гвардию; основное её ядро составляли дворяне-землевладельцы. В области религиозной она стремилась укрепить старую епископальную англиканскую церковь. Противники кавалеров, круглоголовые, стояли за упрочение конституционной парламентской системы и за обновление церкви в пуританском духе; главную силу этой партии составляли мелкие буржуа, ремесленники, торговцы, йомены (свободные мелкие землевладельцы) и т.п. Гражданская война бросила кавалеров в ряды королевской армии, против которой круглоголовые организовали революционную армию парламента. Победителями из этой войны вышли круглоголовые, к которым примкнули индепенденты. В дальнейшем часть круглоголовых вместе с индепендентами повела борьбу против умеренной части Долгого парламента, стоявшей за ограниченную монархию. — Ред.

*** Индепенденты (по английски — независимые) — противники королевского абсолютизма и англиканской церкви. Выдвинулись в Англии еще задолго до революции XVII в. Систематические гонения, которым подвергались индепенденты, заставили их массами эмигрировать в Америку и Голландию. Когда началась революция в Англии, индепенденты объединились с революционной армией парламента и под руководством Кромвеля вышли победителями из гражданской войны. Индепенденты почти сплошь вербовались из городской и сельской мелкой буржуазии. Среди них были сторонники как республики, так и ограниченной королевской власти. Реставрация монархии вызвала новый взрыв гонений на индепендентов и вторичное массовое их переселение в Америку. Там индепенденты постепенно утрачивают свой революционный характер и превращаются в одну из многочисленных религиозных сект. — Ред.

**** Борьба Долгого парламента с самовластием Карла I. Долгий парламент, созванный Карлом I в 1640 г., после 11-летнего перерыва парламентской деятельности, сразу же занял резко оппозиционную линию по отношению к королю. Парламент отдал приказ об аресте и казни министра Стаффорда, главного руководителя реакции, потребовал немедленного освобождения всех арестованных за политические преступления и за отказ от внесения налогов и принял постановление о незаконности каких бы то ни было налогов и поборов, не утвержденных парламентом. Король был лишен права распускать и созывать парламент. Долгий парламент обратился к королю с так называемой «великой Ремонстрацией», т.-е. письменным актом, в котором были изложены основные принципы английской конституции. Король отказался утвердить этот акт и распорядился об аресте 5-ти главных руководителей парламентской оппозиции. После отказа парламента выдать популярных вождей, обе стороны начали спешно готовиться к гражданской войне. — Ред.

Старые консервативные лэди и в том числе мистрис Сноуден*, открывшая недавно, что королевские семьи составляют самый трудолюбивый класс общества, должны, вероятно, содрогаться по ночам при воспоминании о казни Карла I. Между тем, даже достаточно реакционный Маколей приблизился к пониманию этого события.

«Люди, державшие его в своих руках, — говорит он, — не были ночными убийцами. То, что они делали, делалось ими с целью, чтобы оно могло быть зрелищем для неба и земли, чтобы оно могло храниться в вековечной памяти. Они жадно наслаждались самым соблазном, который причиняли. Древняя конституция и общественное мнение Англии прямо противились цареубийству; оттого-то и казалось цареубийство особенно привлекательным для партии, стремившейся произвести совершенную политическую и общественную революцию. Для исполнения этого намерения ей необходимо было предварительно разбить вдребезги все части правительственной машины; и эта необходимость была для неё скорее приятна, нежели тягостна… Учреждено было революционное судилище. Это судилище признало Карла тираном, изменником, убийцей и общественным врагом, и голова короля скатилась с плеч перед тысячами зрителей, насупротив пиршественной залы собственного его дворца». (Маколей, Полн. собр. соч., т. VI, стр. 126. Изд. 1861. СПБ).

* Мистрис Сноуден — видная деятельница фабианского движения, супруга Филиппа Сноудена, одного из вождей английской независимой рабочей партии. Посетила вместе с английской рабочей делегацией в 1920 г. Советскую Россию и описала свои впечатления в книге «По большевистской России». — Ред.

С точки зрения стремления пуритан разбить вдребезги все части старой правительственной машины совершенно второстепенным являлось то обстоятельство, что Карл Стюарт был сумасбродным, лживым и трусливым негодяем. Не только Карлу I, но и королевскому абсолютизму пуритане нанесли смертельный удар, плодами которого проповедники парламентской постепенности пользуются по сей день.

Роль революции в политическом и вообще общественном развитии Англии не исчерпывается, однако, XVII столетием. Можно сказать, — хотя это как будто и звучит парадоксально, — что все новейшее развитие Англии шло на помочах европейских революций. Мы дадим здесь лишь конспективный перечень важнейших моментов, который пригодится может быть не только мистеру Болдуину.

Великая французская революция дала мощный толчок развитию демократических тенденций в Англии и, прежде всего, рабочему движению, которое исключительными законами 1799 г. было загнано в подполье. Война против революционной Франции была популярной только среди правящих классов; народные массы сочувствовали французской революции и негодовали на правительство Питта*. Создание английских трэд-юнионов было в значительной мере вызвано влиянием французской революции на трудящиеся массы Англии.

* Питт, Вилльям (младший) (1759—1806) — английский политический деятель. Защищая и примиряя интересы крупных помещиков и промышленной буржуазии, Питт продержался в сформированном им в 1783 г. кабинете вплоть до 1801 г. Во внутренней и внешней политике умеренный фритредер (сторонник свободной торговли). По отношению к колониям Питт вел политику их полного закабаления и беззастенчивой эксплуатации. Великая французская революция, давшая толчок революционному движению Англии и угрожавшая её могуществу на континенте, сделала Питта яростным противником революционной Франции. Питт становится организатором и вдохновителем всех контр-революционных коалиций против якобинской Франции, делавшей в то время не только политические, но и военные успехи. Занятие Францией Бельгии послужило поводом к тому, что Питт в 1793 г. объявил Франции войну. Вспыхнувшее под влиянием французской революции восстание в Ирландии (1798 г.), Питт подавил с невероятной жестокостью и еще более усилил репрессии в самой Англии. Травля революционеров, финансирование контр-революционных армий, подкуп прессы, организация клеветы, натравливание соседей на революционную Францию, — таковы приемы, характеризующие этот период контр-революционной деятельности Питта. Недаром его имя во Франции служило олицетворением мировой реакции, и все враги якобинцев считались агентами Питта. Потерявши окончательно всякую популярность вследствие военных неудач, кабинет Питта пал в 1801 г. В 1804 г., когда блестящие победы Наполеона стали решительно угрожать мировому положению Англии, Питт был снова призван английской буржуазией для борьбы с Наполеоном. Вскоре вслед затем он умер. — Ред.

Победа реакции на континенте, усилившая значение лэнд-лордов, привела в 1815 г. к восстановлению Бурбонов во Франции и к введению хлебных пошлин в Англии.

Июльская революция 1830 г. во Франции дала толчок первому биллю об избирательной реформе 1831 г. в Англии: буржуазная революция на континенте вызвала буржуазную реформу на британском острове.

Радикальная реорганизация управления Канадой в направлении широкой автономии была проведена после восстания в Канаде в 1837—38 г.г.

Революционное движение чартизма привело в 1844—47 гг. к введению десятичасового рабочего дня, а в 1846 г. к отмене хлебных пошлин. Разгром революционного движения в. 1848 г. на континенте означал не только упадок чартистского движения, но и надолго затормозил демократизацию английского парламента.

Избирательной реформе 1868 г. предшествовала гражданская война в Соединенных Штатах*. Когда в 1861 г. в Америке вспыхнула борьба между Севером и Югом, английские рабочие демонстрировали свое сочувствие северным штатам, тогда как симпатии господствующих классов были целиком на стороне рабовладельцев. Поучительно, что либерал Пальмерстон**, так называемый лорд-«поджигатель», и многие его коллеги, в том числе пресловутый Гладстон, симпатизировали Югу и поспешно признали южные штаты не мятежниками, а воюющей стороной. В английских верфях строились военные суда для южан. Победил тем не менее Север, и эта революционная победа на территории Америки доставила части английского рабочего класса избирательное право (закон 1876 г.). В самой Англии избирательная реформа сопровождалась, к слову сказать, бурным движением, приведшим к «июльским дням» 1868 г., когда крупные беспорядки длились двое суток.

* Гражданская война в Америке между Севером и Югом и избирательная реформа 1867 г. в Англии. — Гражданская война в Америке, длившаяся в продолжение четырех лет (1861—1865), была следствием роста противоречий между промышленными северными штатами и южными—земледельческими, ведшими плантационное хлопковое хозяйство и в полной мере сохранившими у себя невольничество. Поводом к войне послужило избрание в ноябре 1860 г. президента Линкольна, члена республиканской партии, боровшейся за отмену рабовладельчества. Южные штаты, видя в избрании Линкольна непосредственную угрозу своей хозяйственной системе, немедленно приступили к военным действиям. Долгое время шансы на победу с той и с другой стороны были одинаковы, но в конце концов Север одержал решительную победу. Результатом гражданской войны явилась полная отмена рабовладельчества в южных штатах (1865 г.), вступивших отныне на путь свободного капиталистического развития, В гражданской войне между Севером и Югом крупная буржуазия Англии целиком поддерживала южные штаты, служившие ей колонией для сбыта товаров и главным источником дешевой добычи хлопка. Симпатии рабочих масс Англии были целиком на стороне северных штатов. Поддержка, оказанная южным штатам английским правительством, вызвала организованный протест со стороны рабочих. Победа северных штатов, скомпрометировавшая политику правительства, явилась в Англии толчком для проведения новой избирательной реформы. Последняя ввела в число избирателей всех жителей графств, платящих не менее 12 фунтов стерлингов за арендуемые помещения, и всех горожан, платящих за квартиру не меньше 10 фунтов (100 рублей) в год. Кроме этих изменений в имущественном цензе, новый избирательный закон увеличил также общее количество депутатов. Он лишил права выборов некоторые малонаселенные местечки и передал их голоса более плотно населенным городам. Возрастной ценз избирателей определялся в 21 год. Число избирателей было увеличено на одну треть в сельских местностях и вдвое в городах. В общем итоге количество избирателей увеличилось на один миллион. Эта избирательная реформа, хотя и не уравнила избирателей в правах и в полной мере сохраняла имущественный ценз, тем не менее была для своего времени крупной победой английских рабочих. — Ред.

** Пальмерстон, Генри Джон Темпль (1784—1865) — крупный английский политик. Начал свою карьеру в роли члена торийской партии; работал в военном министерстве. Позднее Пальмерстон переходит в партию вигов и в 1830 г. становится министром иностранных дел. Будучи в области внутренней политики сторонником некоторых либеральных реформ, Пальмерстон в своей внешней политике оставался отъявленным империалистом, систематически завоевывая для Англии новые колонии на востоке. Пальмерстон явился одним из вдохновителей войны западных держав с Россией (крымская война 1853—56 г.). Пальмерстон несколько раз должен был выходить в отставку, но каждый раз снова возвращался к власти. В партии вигов он все время стоял на крайнем правом фланге. К концу жизни стал министром внутренних дел и провел целый ряд реакционных мероприятий. Роль Пальмерстона в иностранной политике Англии чрезвычайно велика. Оценку этой роли Маркс дал еще в 1853 г.:

«Генри Джон Темпль, виконт Пальмерстон, ведущий свой род от английских пэров, был в 1807 г. назначен лордом адмиралтейства при образовании министерства герцога Портландского. В 1809 г. он стал военным министром и оставался на этом посту до мая 1828 г. В 1830 г. он в чрезвычайно искусной форме перешел к вигам, при которых оставался постоянным министром иностранных дел. Исключая промежутки, когда у власти были тории, то-есть время с ноября 1834 до апреля 1835 г. и от 1841 до 1846 г., он несет ответственность за всю внешнюю политику Англии со времени революции 1830 г. до декабря 1851 г.» (Маркс, Сочинения, т. 10, стр. 250). — Ред.

Разгром революции 1848 г. ослабил английских рабочих, русская революция 1905 г. сразу усилила их. В результате общих выборов 1906 г. рабочая партия впервые создала в парламенте крупную фракцию из 42 членов. В этом проявилось несомненное влияние революции 1905 г.

В 1918 г., еще до окончания войны, была проведена в Англии новая избирательная реформа, значительно расширившая кадры избирателей-рабочих и впервые допустившая к участию в выборах женщин. Вероятно и мистер Болдуин не станет отрицать, что русская революция 1917 г. была главным побудительным толчком для этой реформы. Английская буржуазия считала, что таким путем можно избегнуть революции. Следовательно, и для проведения реформ недостаточно одного принципа постепенности, а нужна реальная угроза революции.

Если, таким образом, оглянуться на историю Англии за последние полтора столетия в рамках общеевропейского и общемирового развития, то окажется, что Англия не только экономически, но и политически эксплуатировала другие страны, сокращая свои политические «издержки» за счет гражданской войны народов Европы и Америки.

Какой же смысл имеют те две фразы, которые мистер Болдуин извлек из моей книги, чтобы противопоставить их политике революционных представителей английского пролетариата? Нетрудно показать, что прямой и ясный смысл моих слов прямо противоположен тому, какой нужен мистеру Болдуину. Чем легче русскому пролетариату далось овладение властью, тем большие препятствия он встретил на пути своего социалистического строительства. Да, я это сказал и это повторяю. Наши старые правящие классы были экономически и политически ничтожны. Наши парламентские и демократические традиции почти не существовали. Нам было легче вырвать массы из-под влияния буржуазии и опрокинуть её господство. Но именно потому, что наша буржуазия явилась поздно и сделала мало, мы получили скудное наследство. Нам приходится теперь проводить дороги, строить мосты, школы, обучать взрослых грамоте и пр., т.-е. выполнять главную массу той экономической и культурной работы, которую в более старых капиталистических странах выполнил буржуазный режим. В этом именно смысле я говорил, что чем легче нам было справиться с буржуазией, тем труднее нам приходится в деле социалистического строительства. Но эта прямая политическая теорема предполагает и обратную: чем богаче и культурнее страна, чем старее её парламентарно-демократические традиции, тем труднее коммунистической партии овладеть властью; но тем быстрее и успешнее пойдет работа социалистического строительства после завоевания власти. Еще конкретнее: ниспровергнуть господство английской буржуазии задача нелегкая; она требует необходимой «постепенности», т.-е. серьезной подготовки; но зато, овладев властью, землею, промышленным, торговым и банковским аппаратом, пролетариат Англии сможет с гораздо меньшими жертвами, с гораздо большим успехом, гораздо более быстрым темпом произвести реорганизацию капиталистического хозяйства в социалистическое. Такова обратная теорема, которую мне не раз приходилось излагать и обосновывать и которая имеет самое прямое отношение к интересующему мистера Болдуина вопросу.

Однако, это не все. Когда я говорил о трудности социалистического строительства, я имел в виду не только отсталость нашей страны, но и гигантское сопротивление извне. Мистеру Болдуину, вероятно, известно, что великобританские правительства, в состав которых он входил, израсходовали около ста миллионов фунтов стерлингов на военные интервенции и на блокаду Советской России. Целью этих дорогостоящих мероприятий, напомним кстати, являлось низвержение Советской власти: английские консерваторы, как и английские либералы, — по крайней мере в тот период — решительно отказывались от принципа «постепенности» по отношению к Рабоче-Крестьянской Республике и стремились разрешить исторический вопрос путем катастрофы. В сущности достаточно привести одну эту справку, чтобы вся философия постепенности оказалась чрезвычайно похожей на мораль тех гейневских монахов, которые сами пьют вино, а пастве рекомендуют воду*.

* Мы не хотим быть нескромными и потому не спрашиваем, в какой мере, например, фальшивые документы, приписываемые иностранному государству и используемые в избирательных целях, могут почитаться орудием «постепенности» в развитии так называемой христианской морали цивилизованного общества? Но и не ставя этого щекотливого вопроса, не можем все-таки отказаться от напоминания, что, еще по утверждению Наполеона, нигде фальсификация дипломатических документов не применяется так широко, как у английской дипломатии. А ведь с того времени техника сильно шагнула вперед. — Л.Т.

Троцкий здесь напоминает читателю о так называемом «письме Зиновьева», фальшивом документе, опубликованном в консервативной газете Daily Mail 25 октября 1924 г., за четыре дня до выборов в парламент. Это «письмо» имело характер компромата, изготовленного, чтобы предотвратить победу Лейбористской партии. — /И-R/

Так или иначе, русский рабочий, захватив первым власть, имел против себя сперва Германию, а затем все страны Антанты, руководимые Англией и Францией. Английский пролетариат, взяв власть, не будет иметь против себя ни русского царя, ни русской буржуазии. Наоборот, он сможет опереться на гигантские материальные и человеческие ресурсы нашего Советского Союза, ибо — это мы не скроем от мистера Болдуина — дело английского пролетариата по крайней мере в такой же мере является нашим, в какой дело русской буржуазии было и, по существу, остается делом английских консерваторов.

Мои слова о трудностях нашего социалистического строительства британский премьер истолковывает так, как если бы я хотел сказать: игра не стоила свеч. Между тем, мысль моя имела прямо противоположный характер: наши трудности вытекают из неблагоприятной для нас, как социалистических пионеров, международной обстановки; преодолевая эти трудности, мы изменяем обстановку к выгоде пролетариата других стран; таким образом, в международном балансе сил ни одно из наших революционных усилий не пропало и не пропадет даром.

Несомненно, что мы стремимся, как на это указывает Болдуин, к большей производительности труда. Без этого немыслим был бы подъем благосостояния и культуры народа, а в этом ведь и состоит основная цель коммунизма. Но русский рабочий работает ныне на себя. Получив в свои руки хозяйство, разоренное сперва империалистской войной, затем гражданской войной, которая питалась интервенцией и блокадой, рабочие России успели сейчас довести промышленность, почти замершую в 1920-21 г.г., в среднем до б0% её довоенной производительности. Достижение это, как оно ни скромно по сравнению с нашими целями, представляет собой несомненный и серьезный успех. Если бы 100 миллионов фунтов стерлингов, израсходованные Англией на попытки катастрофического переворота, были, в виде займа или концессионного капитала, вложены в советское хозяйство для его постепенного подъема, мы бы теперь, несомненно, уже перешагнули довоенный уровень, платили бы английскому капиталу высокие проценты и, главное, представляли бы для него широкий и все возрастающий рынок. Не наша вина, если мистер Болдуин нарушил принцип постепенности как раз там, где этого не нужно было делать. Но и при нынешнем, очень еще низком уровне нашей промышленности, положение рабочих значительно улучшилось по сравнению с недавними годами. Когда мы достигнем довоенного уровня, — а это дело ближайших двух-трех лет, — положение наших рабочих будет несравненно лучше, чем было до войны. Именно поэтому, и только поэтому, мы считаем себя вправе призывать пролетариат России к повышению производительности труда. Одно дело работать на заводах, фабриках, верфях и шахтах, принадлежащих капиталистам, а другое дело — на своих собственных. Тут большая разница, мистер Болдуин! И когда английские рабочие овладеют могущественными средствами производства, которые ими же и их предками созданы, они изо всех сил постараются поднять производительность труда. Английская промышленность в этом очень нуждается, ибо, несмотря на свои высокие достижения, она вся опутана сетями своего собственного прошлого. Болдуин как будто знает об этом, по крайней мере, в той же своей речи он говорит:

«Мы обязаны нашей позицией, нашим местом в мире, в широкой мере тому факту, что мы были первой нацией, которая подверглась мукам, причиненным миру индустриальной эпохой; но мы также и платим высокую цену за это привилегированное первенство, и частью этой цены, являются наши скверно планированные, зараженные города, с их скученными домами, наши безобразные фабрики и наша отравленная дымом атмосфера».

Сюда же надо присоединить раздробленность английской промышленности, её технический консерватизм, её недостаточную организационную гибкость. Именно поэтому английская промышленность пасует ныне перед германской и американской. Английская промышленность для своего спасения нуждается в широкой и смелой реорганизации. Нужно рассматривать почву и подпочву Англии, как базу единого хозяйства. Только таким путем можно перестроить на здоровых началах угольное дело. Электрическое хозяйство Англии отличается крайней раздробленностью и отсталостью; попытки рационализировать его наталкиваются на каждом шагу на сопротивление частных интересов. Не только английские города, в силу своего исторического происхождения, дурно распланированы, вся английская промышленность, «постепенно» нагромождавшаяся, лишена системы и плана. Влить в неё новую жизнь можно только, если подойти к ней, как к единому целому. Но это немыслимо — при сохранении частной собственности на средства производства. Главная цель, социализма — поднять экономическую мощь народа. Только на этой основе мыслимо построить более культурное, более гармоническое, более счастливое человеческое общество. Если мистер Болдуин, при всех своих симпатиях к старой английской промышленности, вынужден признать, что новые капиталистические формы — тресты и синдикаты — представляют собой шаг вперед, то мы считаем, что единый социалистический комбинат промышленности представляет собой гигантский шаг вперед по сравнению, с капиталистическими трестами. Но эта программа не может быть осуществлена без передачи всех средств производства в руки рабочего класса, т.-е. без экспроприации буржуазии. Болдуин сам напоминает о «титанических силах, которые были освобождены индустриальной революцией XVIII столетия и которые изменили лицо страны и все черты её национальной жизни». Почему в этом случае Болдуин говорит о революции, а не о постепенном развитии? Потому что в конце XVIII столетия произошли в короткий срок радикальные изменения, приведшие, в частности, к экспроприации мелких промышленников. Для всех, кто отдает себе отчет во внутренней логике исторического процесса, должно быть ясно, что промышленная революция XVIII столетия, переродившая Великобританию сверху донизу, была бы невозможна без политической революции XVII столетия. Без революции во имя буржуазных прав и буржуазной деловитости — против аристократических привилегий и дворянской праздности — не пробудился бы великий дух технических изобретений и некому было бы применять их для хозяйственных целей. Политическая революция XVII столетия, выросшая из всего предшествующего развития, подготовила индустриальную революцию XVIII столетия. Сейчас Англия, как и все капиталистические страны, нуждается в хозяйственной революции, далеко превосходящей по своему историческому значению индустриальную революцию XVIII века. Но эта новая экономическая революция — перестройка всего хозяйства по единому социалистическому плану — не может быть разрешена без предварительной политической революции. Частная собственность на средства производства является сейчас гораздо большей помехой на пути хозяйственного развития, чем в свое время цеховые привилегии, которые были формой мелко-буржуазной собственности. Так как буржуазия ни в каком случае не откажется добровольно от своих собственнических прав, то необходимо пустить в ход смелое революционное насилие. До сих пор история не выдумала другого метода. И для Англии исключения не будет.

Что касается второй цитаты, приписываемой мне мистером Болдуином, то здесь я нахожусь в величайшем недоумении. Я решительно отрицаю, чтобы я где-нибудь и когда-нибудь мог сказать, будто существует какая-то неизменная природа русского человека, против которой оказалась бессильна революция. Откуда эта цитата? Из долгого опыта знаю, что не все люди, даже не все премьер-министры, цитируют точно. Совершенно случайно я натолкнулся на одно место в своей книжке «Вопросы культурной работы», которое полностью и целиком относится к интересующему нас вопросу. Привожу это место целиком.

«Каковы же основания для наших надежд на победу? Первое основание то, что в народных массах пробудилась критика и активность. Через революцию народ наш открыл себе окно в Европу — понимая под «Европой» культуру, — как 200 с лишним лет перед тем петровская Россия открыла не окно, а оконце в Европу для верхушки дворянско-чиновничьей государственности. Те пассивные качества кротости и смирения, которые казенными или добровольно юродствующими идеологами объявлялись специфическими, неизменными и священными качествами русского народа, а на деле были лишь выражением его рабской придавленности и культурной отрешенности, — эти жалкие, постыдные качества получили смертельный удар в октябре 1917 г. Это не значит, конечно, что мы уже не несем в себе наследия прошлого. Несем и долго еще будем нести. Но великий перелом, не только материальный, но и психический, совершился. Никто уже не посмеет рекомендовать русскому народу строить свою судьбу на началах кротости, покорности и долготерпения. Нет, отныне добродетелями, все глубже входящими в народное сознание, являются: критика, активность, коллективное творчество. И на это величайшее завоевание народного характера опирается, прежде всего, наша надежда на успех всей нашей работы».

Это, как мы видим, очень мало похоже на то, что мне приписывает мистер Болдуин. В оправдание его нужно сказать, что британская конституция не налагает на премьера обязательства правильно цитировать. Что же касается прецедентов, играющих в британской жизни столь крупную роль, то в них уж во всяком случае недостатка нет: по части фальшивых цитат один Вильям Питт чего стоит!


Можно возразить: имеет ли смысл спорить о революции с вождем ториев? Какое значение может иметь для рабочего класса историческая философия консервативного премьера? Но здесь-то и обнаруживается гвоздь вопроса: философия Макдональда, Сноудена, Вебба и др. лидеров рабочей партии является только перепевом исторической теории Болдуина. Мы это в дальнейшем покажем — со всей необходимой… постепенностью.