Преданная революция
Что такое СССР и куда он идет?

Заметка Редакции

Предисловие автора

Глава 1: Что достигнуто

Важнейшие показатели промышленного роста.
Сравнительная оценка достижений.
На душу населения.

Глава 2: Хозяйственное развитие и зигзаги руководства

«Военный коммунизм», «новая экономическая политика» (НЭП) и курс на кулака.
Резкий поворот: «пятилетка в четыре года» и «сплошная коллективизация».

Глава 3: Социализм и государство

Переходный режим.
Программа и действительность.
Двойственный характер рабочего государства.
«Обобщенная нужда» и жандарм.
«Полная победа социализма» и «укрепление диктатуры».

Глава 4: Борьба за производительность труда

Деньги и план.
«Социалистическая» инфляция.
Реабилитация рубля.
Стахановское движение.

Глава 5: Советский Термидор

Почему победил Сталин?
Перерождение большевистской партии.
Социальные корни Термидора.

Глава 6: Рост неравенства и социальных антагонизмов

Нужда, роскошь, спекуляция.
Расслоение пролетариата.
Социальные противоречия колхозной деревни.
Социальная физиономия правящего слоя.

Глава 7: Семья, молодежь, культура

Семейный термидор.
Борьба с молодежью.
Нация и культура.

Глава 8: Внешняя политика и армия

От мировой революции — к status quo.
Лига Наций и Коминтерн.
Красная Aрмия и ее доктрина.
Разгром милиции и восстановление офицерских чинов.
СССР в войне.

Глава 9: Что такое СССР?

Социальные отношения СССР.
Государственный капитализм?
Есть ли бюрократия господствующий класс?
Вопрос о характере СССР еще не решен историей.

Глава 10: СССР в зеркале новой конституции

Работа «по способностям» и личная собственность.
Советы и демократия.
Демократия и партия.

Глава 11: Куда идет СССР?

Бонапартизм, как режим кризиса.
Борьба бюрократии с «классовыми врагами».
Неизбежность новой революции.

Aвторские приложения

«Социализм в отдельной стране».
«Друзья» СССР.

Глава 10: СССР в зеркале новой конституции.

Работа «по способностям» и личная собственность.

11 июня 1936 года ЦИК'ом одобрен проект новой советской конституции, которая, по заявлению Сталина, ежедневно повторяемому всей прессой, будет «самой демократической в мире». Правда, порядок, в котором конституция вырабатывалась, способен вызвать сомнения. Ни в печати, ни на собраниях о великой реформе не было и речи. Между тем уже 1-го марта 1936 г. Сталин заявил американскому интервьюеру Рой Говарду: «мы примем нашу новую конституцию, должно быть, в конце этого года». Таким образом Сталин совершенно точно знал, когда именно будет принята конституция, о которой народ в тот момент еще ничего не знал. Нельзя не сделать вывода, что «самая демократическая в мире конституция» вырабатывалась и проводилась не вполне демократическим образом. Правда, в июне проект поставлен был на «обсуждение» народов СССР. Тщетно было бы, однако, искать на протяжении шестой части земного шара такого коммуниста, который осмелился бы критиковать дело рук Центрального Комитета, или такого беспартийного, который отверг бы предложение правящей партии. Обсуждение сводится к посылке благодарственных резолюций Сталину за «счастливую жизнь». Содержание и стиль этих приветствий успели прочно выработаться уже при старой конституции.

Первый раздел, озаглавленный «Общественное устройство», заканчивается такими словами: «В СССР осуществляется принцип социализма: от каждого по его способностям, каждому — по его труду» . Эта внутренне несостоятельная, чтоб не сказать, бессмысленная формула, перешедшая, как это ни невероятно, из речей и статей в тщательно обдуманный текст основного государственного закона, свидетельствует не только о полном упадке теоретического уровня законодателей, но и о той лжи, которая проникает новую конституцию, как зеркало правящего слоя. Разгадать возникновение нового «принципа» не трудно. Для характеристики коммунистического общества Маркс пользовался знаменитой формулой: «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям». Обе части этой формулы неотделимы одна от другой. «От каждого по способностям», в коммунистическом, а не капиталистическом понимании, означает: труд перестал уже быть повинностью, а остался индивидуальной потребностью; общество не нуждается больше ни в каком принуждении; уклоняться от труда могут только больные и ненормальные особы. Работая «по способностям», т.е. в зависимости от своих физических и психических сил, без всякого насилия над собою, члены коммуны будут, благодаря высокой технике, достаточно заполнять склады общества, чтоб оно могло щедро наделять всех и каждого «по потребностям», без унизительного контроля. Двучленная, но нераздельная формула коммунизма предполагает, таким образом, изобилие, равенство, всесторонний расцвет личности и ее высокую культурную дисциплину.

Советское государство во всех этих отношениях гораздо ближе к отсталому капитализму, чем к коммунизму. Оно не может еще и думать оделять каждого «по потребностям». Но именно поэтому оно не может позволять своим гражданам работать «по способностям». Оно видит себя вынужденным сохранять в силе систему сдельной платы, принцип которой можно выразить так: «выжать из каждого, как можно больше, и дать ему в обмен, как можно меньше». Разумеется, никто в СССР не работает выше своих «способностей» в абсолютном смысле слова, т.е. выше своего физического и психологического потенциала; но этого нет и при капитализме: самые зверские, как и самые изощренные методы зксплуатации упираются в пределы, поставленные природой. Ведь и мул под бичем погонщика работает «по способностям», из чего не вытекает, что бич есть социалистический принцип для мулов. Наемный труд не перестает, и при советском режиме, нести на себе унизительное клеймо рабства. Оплата «по труду», — на самом деле оплата в интересах «умственного» труда за счет физического, особенно неквалифицированного, — является источником несправедливостей, угнетения и принуждения для большинства, привилегий и «веселой жизни» — для меньшинства.

Вместо того, чтобы открыто признать, что в СССР господствуют еще буржуазные нормы труда и распределения, авторы конституции перерезали целостный коммунистический принцип пополам, отложили вторую половину на неопределенное будущее, объявили первую половину уже осуществленной, механически присоединили к ней капиталистическую норму сдельщины, назвали все вместе «принципом социализма» и на этой фальши воздвигли здание конституции!

Наибольшее практическое значение в экономической сфере получит несомненно статья 10, которая, в отличие от большинства других статей, достаточно ясна и имеет задачей обеспечить от посягательств самой бюрократии личную собственность граждан на предметы домашнего хозяйства, потребления, удобства и обихода. За вычетом «домашнего хозяйства» собственность такого рода, очищенная от облипающей ее психологии жадности и зависти, не только сохранится при коммунизме, но получит при нем небывалое развитие. Дозволительно, правда, сомневаться, чтоб человек высокой культуры захотел обременять себя мусором роскоши. Но он не откажется ни от одного из завоеваний комфорта. В обеспечении жизненных удобств для всех и состоит ближайшая задача коммунизма. В Советском Союзе вопрос о личной собственности стоит, однако, пока еще не в коммунистическом, а в мелкобуржуазном аспекте. Личная собственность крестьян и не-"знатного» городского люда составляет объект возмутительного произвола со стороны бюрократии, которая, на низших звеньях, именно такими способами обеспечивает нередко свой собственный относительный комфорт. Рост благосостояния страны позволяет ныне отказаться от захватов личного имущества и даже побуждает ограждать его накопление, как стимул к повышению производительности труда. Вместе с тем, и это немаловажно, охранение законом избы, коровы и домашнего скарба крестьянина, рабочего или служащего легализует особняк бюрократа, его дачу, его автомобиль и все прочие «предметы личного потребления и удобства», которые он присвоил себе на основе социалистического принципа: «от каждого — по способностям, каждому — по труду». Aвтомобиль бюрократа новый основной закон оградит, во всяком случае, прочнее, чем телегу крестьянина.

Советы и демократия.

В области политической отличием новой конституции от старой является возвращение от советской системы выборов, по классовым и производственным группировкам, к системе буржуазной демократии, базирующейся на так называемом «всеобщем, равном и прямом» голосовании атомизированного населения. Дело идет, короче говоря, о юридической ликвидации диктатуры пролетариата. Где нет капиталистов, там нет и пролетариата, разъясняют творцы новой конституции, а следовательно и самое государство из пролетарского становится народным. Это рассуждение, при всей своей внешней соблазнительности, либо запоздало на 19 лет, либо забегает на многие годы вперед. Экспроприировав капиталистов, пролетариат действительно приступил к своей собственной ликвидации, как класса. Но от ликвидации в принципе до действительного растворения в обществе остается тем более длительный путь, чем дольше новому государству приходится выполнять черную работу капитализма. Советский пролетариат все еще существует, как класс, глубоко отличный от крестьянства, технической интеллигенции и бюрократии; более того, как единственный класс, до конца заинтересованный в победе социализма. Между тем новая конституция хочет растворить его политически в «нации» задолго до того, как он растворился анатомически в обществе.

Правда, после некоторых колебаний реформаторы решили по прежнему именовать государство советским. Но это лишь грубая политическая подстановка, продиктованная теми же соображениями, в силу которых империя Наполеона продолжала именоваться республикой. Советы, по самой сути своей, есть органы классового государства, и не могут быть ничем иным. Демократически выбранные органы местного самоуправления, суть муниципалитеты, думы, земства, все, что угодно, но не советы. Общегосударственное законодательное учреждение на основе демократической формулы есть запоздалый парламент (вернее, — его карикатура), но ни в каком случае не верховный орган советов. Пытаясь прикрыться историческим авторитетом советской системы, реформаторы лишь показали, что то принципиально новое направление, какое они дают государственной жизни, не смеет еще выступать под собственным именем.

Само по себе уравнение политических прав рабочих и крестьян может и не нарушить социальной природы государства, если влияние пролетариата на деревню достаточно обеспечено общим состоянием хозяйства и культуры. В эту сторону должно несомненно вести развитие социализма. Но если пролетариат, оставаясь меньшинством народа, действительно перестает нуждаться в политических преимуществах для обеспеченья социалистического курса общественной жизни, значит сама потребность в государственном принуждении сходит на нет, уступая место культурной дисциплине. Отмене избирательного неравенства должно было бы в таком случае предшествовать явное и очевидное ослабление принудительных функций государства. Об этом, однако, нет и речи, ни в новой конституции, ни, что важнее, в жизни.

Правда, новая хартия «гарантирует» гражданам так называемые «свободы» — слова, печати, собраний, уличных шествий. Но каждая из этих гарантий имеет форму тяжелого намордника или ручных и ножных кандалов. Свобода печати означает сохранение свирепой предварительной цензуры, цепи которой сходятся в секретариате никем не избранного ЦК. Свобода византийских похвал «гарантирована», конечно, полностью. Зато многочисленные статьи, речи и письма Ленина, кончая его «Завещанием», и при новой конституции останутся под запретом только потому, что гладят против шерсти нынешних вождей. Что же говорить в таком случае о других авторах? Грубое и невежественное командование над наукой, литературой и искусством сохраняется целиком. «Свобода собраний» будет и впредь означать обязанность известных групп населения являться на собрания, созываемые властью для вынесения заранее составленных решений. При новой конституции, как и при старой, сотни иностранных коммунистов, доверившихся советскому «праву убежища», останутся в тюрьмах и концентрационных лагерях за преступления против догмата непогрешимости. В отношении «свобод» все остается по старому: советская печать даже не пытается сеять на этот счет иллюзии. Наоборот, главной целью конституционной реформы провозглашается «дальнейшее укрепление диктатуры». Чьей диктатуры и над кем?

Как мы уже слышали, почву для политического равенства подготовило упразднение классовых противоречий. Дело идет не о классовой, а о «народной» диктатуре. Но когда носителем диктатуры становится освободившийся от классовых противоположностей народ, это не может означать ничего другого, как растворение диктатуры в социалистическом обществе, и прежде всего — ликвидацию бюрократии. Так учит марксистская доктрина. Может быть она ошиблась? Но сами авторы конституции ссылаются, хотя и очень осторожно, на написанную Лениным программу партии. Вот что там на самом деле сказано: «илишение политических прав и какие бы то ни было ограничения свободы необходимы исключительно в качестве временных мери По мере того, как будет исчезать объективная возможность эксплуатации человека человеком, будет исчезать и необходимость в этих временных мерахи». Отказ от «лишения политических прав» нерасторжимо связывается, таким образом, с отменой «каких бы то ни было ограничений свободы». Вступление в социалистическое общество характеризуется не тем только, что крестьяне уравниваются с рабочими, и что возвращаются политические права нескольким процентам граждан буржуазного происхождения, а прежде всего тем, что устанавливается действительная свобода для всех 100% населения. С упразднением классов отмирает не только бюрократия, не только диктатура, но и самое государство. Пусть, однако, кто-нибудь попробует заикнуться на этот счет: ГПУ найдет в новой конституции достаточную опору, чтоб отправить бесрассудного в один из многочисленных концентрационных лагерей. Классы уничтожены, от советов сохраняется лишь имя, но бюрократия остается. Равенство прав рабочих и крестьян означает фактически равенство их бесправия перед бюрократией.

Не менее знаменательно введение тайного голосования. Если принять на веру, что политическое равенство отвечает достигнутому социальному равенству, то загадочным представляется вопрос: почему же в таком случае голосование должно отныне ограждаться тайной? Кого собственно боится население социалистической страны и от чьих покушений требуется защищать его? Старая советская конституция видела в открытой подаче голосов, как и в ограничениях избирательного права, орудие революционного класса против буржуазных и мелкобуржуазных врагов. Нельзя допустить, что ныне тайное голосование вводится для удобств контр-революционного меньшинства. Дело идет, очевидно, о защите прав народа. Кого же боится социалистический народ, не так давно сбросивший царя, дворян и буржуазию? Сикофанты даже не задумываются над этим вопросом. Между тем в нем одном больше содержания, чем во всех писаниях Барбюсов, Луи Фишеров, Дюранти, Веббов и им подобных.

В капиталистическом обществе тайна голосования должна защищать эксплуатируемых от террора эксплуататоров. Если буржуазия пошла в конце концов, на такую реформу, конечно под давлением масс, то только потому, что сама она оказалась заинтересованной в том, чтоб хоть отчасти оградить свое государство от той деморализации, какую она же насаждала. Но в социалистическом обществе не может быть, казалось бы, террора эксплуататоров. От кого же приходится защищать советских граждан? Ответ ясен: от бюрократии. Сталин довольно откровенно признал это. На вопрос: почему нужны тайные выборы? он ответил буквально: «A потому что мы хотим дать советским людям полную свободу голосовать за тех, кого они хотят избрать». Так человечество узнало из авторитетного источника, что сегодня «советские люди» не могут еще голосовать за тех, кого они хотят избрать. Было бы, однако, поспешно заключать отсюда, будто новая конституция действительно принесет им завтра эту возможность. Но сейчас нас занимает другая сторона вопроса. Кто собственно эти «мы», которые могут дать и не дать народу свободу голосования? Это все та же бюрократия, от имени которой говорит и действует Сталин. Его разоблачение относится к правящей партии так же точно, как и к государству, ибо сам Сталин занимает должность генерального секретаря при помощи такой системы, которая не позволяет членам правящей партии избирать тех, кого они хотят. Слова: «мы хотим дать советским людям» свободу голосования неизмеримо важнее старой и новой конституции, вместе взятых, ибо эта неосторожная фраза есть подлинная конституция СССР, как она сложилась не на бумаге, а в борьбе живых сил.

Демократия и партия.

0бещание предоставить советским людям свободу голосовать «за тех, кого они хотят избрать», представляет собою скорее художественный образ, чем политическую формулу. Советские люди будут иметь право выбрать своих «представителей» лишь из числа тех кандидатов, которых укажут им, под флагом партии, центральные или местные вожди. Правда, большевистская партия имела монопольное положение и в первый период советской эры. Однако, отождествлять эти два явления значило бы принимать видимость за существо. Запрещение оппозиционных партий было временной мерой, продиктованной условиями Гражданской войны, блокады, интервенций и голода. Правящая партия, представлявшая в тот период подлинную организацию пролетарского авангарда, жила полнокровной внутренней жизнью: борьба группировок и фракций до некоторой степени возмещала борьбу партий. Сейчас, когда социализм победил «окончательно и бесповоротно», образование фракций карается концентрационным лагерем, если не расстрелом. Запрещение других партий из временного зла возведено в принцип. Даже у Комсомола, как раз к моменту опубликования новой конституции, отнято право заниматься политическими вопросами. Между тем избирательным правом граждане и гражданки пользуются с 18 лет, а существовавший до 1936 г. возрастный предел для комсомольцев (23 года) ныне вовсе упразднен. Политика раз навсегда объявлена монополией бесконтрольной бюрократии.

На вопрос американского интервьюера о роли партии в новой конституции Сталин ответил: «Коль скоро нет классов, коль скоро грани между классами стираются, («нет классов» — «грани между классами — которых нет — стираются» Л.Т.) остается лишь некоторая, но не коренная разница между различными прослойками социалистического общества, не может быть питательной почвы для создания борющихся между собой партий. Где нет нескольких классов, не может быть нескольких партий, ибо партия есть часть класса». Каждое слово — ошибка, а иногда и две! Выходит так, будто классы однородны; будто границы классов строго и раз навсегда очерчены; будто сознание класса точно соответствует его месту в обществе. Марксистское учение о классовой природе партий превращено в карикатуру. Динамика политического сознания выключается из исторического процесса в интересах административного порядка. На самом деле, классы разнородны, раздираются внутренними антагонизмами и к разрешению общих задач приходят не иначе, как через внутреннюю борьбу тенденций, группировок и партий. Можно, с известными ограничениями, признать, что «партия есть часть класса». Но так как у класса есть много «частей» — одни глядят вперед, другие назад, — то один и тот же класс может выделить несколько партий. По той же причине, одна партия может опираться на части разных классов. Такого примера, где одному классу соответствовала бы только одна партия, не найти на всем протяжении политической истории, если, конечно, не принимать полицейской видимости за реальность.

По своей социальной структуре, пролетариат является наименее разнородным классом капиталистического общества. Тем не менее наличия таких «прослоек», как рабочая аристократия и рабочая бюрократия, достаточно для создания оппортунистических партий, превращающихся ходом вещей в одно из орудий буржуазного господства. Является ли, с точки зрения сталинской социологии, разница между рабочей аристократией и пролетарской массой «коренной» или лишь «некоторой», это все равно: но именно из этой разницы выросла в свое время необходимость разрыва с социал-демократией и создания Третьего Интернационала. Если в советском обществе «нет классов», то оно, во всяком случае, неизмеримо разнороднее и сложнее, чем пролетариат капиталистических стран, и следовательно может представить достаточную питательную почву для нескольких партий. Вступив неосторожно в область теории, Сталин доказывает гораздо более, чем хотел. Из его рассуждения вытекает не то что в СССР не может быть разных партий, а то, что там не может быть ни одной партии: ибо где нет классов, там вообще нет места для политики. Однако, из этого закона Сталии делает «социологическое» исключение в пользу той партии, генеральным секретарем которой он состоит.

Бухарин пытается подойти к вопросу с другой стороны. В Советском Союзе вопрос о том, куда идти: назад, к капитализму, или вперед к социализму, не подлежит более обсуждению; поэтому «сторонники враждебных ликвидированных классов, организованных в партии, допущены быть не могут». Не говоря уж о том, что в стране победоносного социализма сторонники капитализма должны были бы оказаться смешными Донкихотами, неспособными создать партию, наличные политические разногласия вовсе не исчерпываются альтернативой: к социализму или к капитализму? Существуют еще вопросы, как идти к социализму? какими темпами? и пр. Выбор пути не менее важен, чем выбор цели. Кто же будет выбирать путь? Если питательная почва для политических партий действительно исчезла, то незачем и запрещать их. Наоборот, нужно, в соответствии с программой, упразднить «какие бы то ни было ограничения свободы».

Пытаясь рассеять естественные сомнения американского собеседника, Сталин выдвинул новое соображение: «Избирательные списки на выборах будут выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные общественные беспартийные организации. A таких у нас сотни»… «Каждая из прослоек (советского общества) может иметь свои специальные интересы и отражать (выражать?) их через имеющиеся многочисленные общественные организации». Этот софизм не лучше других. Советские «общественные» организации, — профессиональные, кооперативные, культурные и пр. — вовсе не представляют интересы разных «прослоек», ибо все они имеют одну и ту же иерархическую структуру: даже в тех случаях, когда они, по видимости, представляют массовые организации, как профессиональные союзы и кооперативы, активную роль в них играют исключительно представители привилегированных верхов, а последнее слово остается за «партией», т.е. бюрократией. Конституция попросту отсылает избирателя от Понтия к Пилату.

Эта механика совершенно точно выражена в самом тексте основного закона. Статья 126, которая является осью конституции, как политической системы, «обеспечивает право» всем гражданам и гражданкам группироваться в профессиональные, кооперативные, юношеские, спортивные, оборонные, культурные, технические и научные организации. Что касается партии, то-есть средоточия власти, то здесь дело идет не о праве для всех, а о привилегии для меньшинства. «иНаиболее активные и сознательные (т.е. признанные таковыми сверху Л.Т.) граждане из рядов рабочего класса и других слоев трудящихся объединяются в коммунистическую партиюи, представляющую руководящее ядро всех организаций, как общественных, так и государственных». Эта удивляющая своей откровенностью формула, внесенная в текст самой конституции, обнаруживает всю фиктивность политической роли «общественных организаций», этих подчиненных филиалов бюрократической фирмы.

Но если не будет борьбы партий, то может быть разные фракции внутри единой партии смогут проявить себя на демократических выборах? На вопрос французского журналиста о группировках правящей партии Молотов ответил: «в партиии делались попытки создания особых фракций,и но вот уже несколько лет, как положение в этом отношении в корне изменилось, и коммунистическая партия действительно едина». Лучше всего это доказывается непрерывными чистками и концентрационными лагерями! После комментариев Молотова механика демократии окончательно ясна. «Что остается от Октябрьской революции, — спрашивает Виктор Серж, — если каждый рабочий, который позволяет себе требование или критическую оценку, подвергается заключению? О, после этого можно устанавливать какое угодно тайное голосование». Действительно: на тайное голосование не посягнул и Гитлер.

Теоретические рассуждения о взаимоотношении классов и партий притянуты реформаторами за волосы. Дело идет не о социологии, а о материальных интересах. Правящая партия СССР есть монопольная политическая машина бюрократии, которой, поистине, есть, что терять, и нечего больше завоевывать. «Питательную почву» она хочет сохранить только для себя.


В стране, где лава революции еще не остыла, привилегированных жгут их собственные привилегии, как новичка-вора — украденные золотые часы. Правящий советский слой научился бояться масс чисто буржуазным страхом. Сталин дает возрастающим преимуществам верхов «теоретическое» оправдание при помощи Коминтерна и защищает советскую аристократию от недовольства при помощи концентрационных лагерей. Чтоб эта механика могла держаться, Сталин должен время от времени становиться на сторону «народа» против бюрократии, разумеется, с ее молчаливого согласия. К тайному голосованию он оказывается вынужден прибегнуть, чтоб хоть отчасти очистить государственный аппарат от разъедающей его коррупции.

Еще в 1928 г. Раковский писал по поводу ряда прорвавшихся наружу случаев бюрократического гангстеризма: «Самым характерным в разлившейся волне скандалов, и самым опасным является пассивность масс, коммунистических даже больше, чем баспартийныхи Вследствие страха перед власть имущими, или просто вследствие политического равнодушия, они проходили мимо без протеста, или ограничивались одним ворчанием». За протекшие после того восемь лет положение стало неизмеримо хуже. Загнивание аппарата, открывающееся на каждом шагу, стало грозить самому существованию государства, уже не как орудия социалистического преобразования общества, а как источника власти, доходов и привилегий правящего слоя. Сталину пришлось приоткрыть этот мотив реформы. «У нас не мало учреждений, — говорил он Говарду — которые работают плохои Тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти». Замечательное признание: после того, как бюрократия создала собственными руками социалистическое общество, она почувствовала потребностьи в хлысте! Таков один из мотивов конституционной реформы. Есть другой, не менее важный.

Упраздняя советы, новая конституция растворяет рабочих в общей массе населения. Политически советы, правда, давно уже потеряли значение. Но с ростом новых социальных антагонизмов и с пробуждением нового поколения они могли бы снова ожить. Больше всего надо, конечно, опасаться городских советов, с возрастающим участием свежих и требовательных комсомольцев. В городах контраст роскоши и нужды слишком бьет в глаза. Первая забота советской аристократии — отделаться от рабочих и красноармейских советов. С недовольством распыленной деревни справиться гораздо легче. Колхозников можно даже не без успеха использовать против городских рабочих. Бюрократическая реакция не в первый раз опирается на деревню против города.

Что в новой конституции есть принципиального и значительного, действительно поднимающего ее высоко над самыми демократическими конституциями буржуазных стран, представляет лишь водянистый пересказ основных документов Октябрьской революции. Что относится к оценке экономических завоеваний, искажает действительность ложной перспективой и самохвальством. Наконец, все, что касается свобод и демократии, насквозь пропитано духом узурпации и цинизма.

Представляя собою огромный шаг назад, от социалистических принципов к буржуазным, новая конституция, скроенная и сшитая по мерке правящего слоя, идет по той же исторической линии, что отказ от мировой революции в пользу Лиги Наций, реставрация мелкобуржуазной семьи, замена милиции казарменной армией, восстановление чинов и орденов и рост неравенства. Юридически закрепляя абсолютизм «внеклассовой» бюрократии, новая конституция создает политические предпосылки для возрождения нового имущего класса.