Еще и еще раз о природе СССР.

Статья была опубликована в «Бюллетене Оппозиции» № 81 за январь 1940 г. /И-R/

18 октября 1939 г.

Психоанализ и марксизм

Некоторые товарищи, или бывшие товарищи, как Бруно Р., забывая прошлые дискуссии и решения Четвертого Интернационала, пытаются объяснить мою личную оценку советского государства психоаналистически. «Так как Троцкий участвовал в русской революции, то ему трудно расстаться с идеей рабочего государства, т.е. как бы отказаться от дела всей своей жизни», и пр. Я думаю, что старик Фрейд, который был очень проницателен, надрал бы такого рода психоаналитикам уши. Я разумеется, на такую операцию никогда не решусь. Но смею все же заверить моих критиков, что субъективизм и сентиментализм не на моей, а на их стороне.

Поведение Москвы, перешедшее все границы подлости и цинизма, вызывает бешеное возмущение у каждого революционного пролетария. Возмущение порождает потребность отпора. Когда для непосредственных действий не хватает сил, нетерпеливые революционеры склонны прибегать к искусственным мерам. Так рождается, например, тактика индивидуального террора. Чаще всего люди прибегают к крепким выражениям, к ругательствам и проклятиям. В нашем случае некоторые товарищи явно склонны искать удовлетворения в терминологическом «терроре». Однако даже с этой точки зрения, переименование бюрократии в класс никуда не годится. Если бонапартистская сволочь — класс, значит она не случайный выкидыш, а жизнеспособное дитя истории. Если её мародерство и паразитизм — «эксплоатация», в научном смысле слова, значит бюрократия имеет перед собою историческое будущее, как необходимый правящий класс в системе хозяйства. Вот к чему приводит нетерпеливое возмущение, освободившееся от марксистской дисциплины!

Когда нервный механик осматривает автомобиль, в котором, скажем, гангстеры спасались от преследования полиции по дурной дороге, и находит исковерканный кузов, искривленные колеса и частично испорченный мотор, то он может с полным правом сказать: «это не автомобиль, а черт знает что такое»! Подобное определение не будет иметь научно-технического характера, но оно выразит законное возмущение механика перед работой гангстеров. Представим себе, однако, что тот же механик вынужден ремонтировать предмет, который он назвал «черт знает, что такое». В этом случае он будет исходить из признания, что перед ним — исковерканный автомобиль. Он определит здоровые и больные части, чтобы решить, как приступить к работе. Подобным же образом сознательный рабочий относится к СССР. Он имеет полное право сказать, что гангстеры бюрократии превратили рабочее государство в «черт знает, что такое». Но когда он от этого взрыва возмущения переходит к разрешению политической проблемы, он вынужден признать, что перед ним — исковерканное рабочее государство, в котором экономический мотор поврежден, но продолжает еще действовать и может быть полностью восстановлен при замене некоторых частей. Разумеется, это только сравнение. Но над ним стоит все же задуматься.

«Контр-революционное рабочее государство».

Раздаются такие голоса: «если продолжать признавать СССР рабочим государством, то придется установить новую категорию: «контр-революционное рабочее государство». Этот довод стремится поразить наше воображение, противопоставив хорошую программную норму печальной, даже отвратительной реальности. Но разве мы с 1923 года не наблюдали день за днем, как советское государство на международной арене играло все более и более контр-революционную роль? Неужели же мы забыли опыт китайской революции, всеобщей стачки в Aнглии в 1926 году, и, наконец, совсем свежий опыт испанской революции? Мы имеем два насквозь контр-революционных рабочих Интернационала. Критики, видимо, забыли об этой «категории». Профессиональные союзы Франции, Великобритании, Соединенных Штатов и других стран насквозь поддерживают контр-революционную политику своей буржуазии. Это не мешает нам называть союзы союзами, поддерживать каждый их прогрессивный шаг и защищать их от буржуазии. Почему нельзя применять тот же метод по отношению к контр-революционному рабочему государству? В конце концов, рабочее государство есть профессиональный союз, овладевший властью. Различный подход в этих двух случаях объясняется попросту тем, что профессиональные союзы имеют долгую историю, и мы привыкли считаться с ними, как с реальностями, а не только как с «категориями» нашей программы. Тогда как первое рабочее государство мы никак не хотим научиться рассматривать, как реальный исторический факт, не подчиняющийся нашей программе.

«Империализм»?

Можно ли нынешнюю кремлевскую экспансию назвать империализмом? Прежде всего надо условиться, какое социальное содержание мы вкладываем в этот термин. История знала империализм римского государства, основанного на рабском труде; империализм феодального землевладения; империализм торгового и промышленного капитала; империализм царской монархии и пр. Движущей силой московской бюрократии является, несомненно, стремление увеличить свою власть, свой престиж, свои доходы. Это есть тот элемент «империализма», в самом широком смысле слова, который был свойствен в прошлом всем монархиям, олигархиям, правящим кастам, сословиям, классам. Однако в современной литературе, по крайней мере марксистской, под империализмом понимают экспансивную политику финансового капитала, которая имеет весьма определенное экономическое содержание. Применять ко внешней политике Кремля термин «империализм», без пояснения, что именно этим хотят сказать, значит попросту отождествлять политику бонапартистской бюрократии с политикой монополистского капитализма на том основании, что та и другая применяют военную силу в целях экспансии. Такое отождествление, способное лишь сеять путаницу, прилично скорее мелко-буржуазным демократам, чем марксистам.

Продолжение политики царского империализма.

Кремль участвует в новом разделе Польши, Кремль накладывает свои руки на прибалтийские государства, Кремль тяготеет к Балканам, к Персии и Aфганистану; — другими словами, Кремль продолжает политику царского империализма. Не вправе ли мы, в таком случае, политику самого Кремля назвать империалистской? Этот историко-географический довод не более убедителен, чем все другие. Пролетарская революция, разыгравшаяся на территории царской империи, с самого начала стремилась овладеть и на время овладела балтийскими странами, пыталась проникнуть в Румынию и Персию и довела в известный момент свои армии до Варшавы (1920 г.). Линии революционной экспансии были те же, что и у царизма, т. к. революция не меняет географических условий. Именно поэтому меньшевики уже в тот период говорили о большевистском империализме, как преемнике традиций царской дипломатии. Мелко-буржуазная демократия охотно прибегает к этому доводу и сейчас. У нас нет, повторяю, никакого основания подражать ей в этом.

Aгентура империализма?

Независимо, однако, от того, как оценивать экспансивную политику самого СССР, остается вопрос о помощи, которую Москва оказывает империалистской политике Берлина. Здесь прежде всего необходимо установить, что в известных условиях, до известной степени поддержка тому или другому империализму была бы неизбежна и для вполне здорового рабочего государства — в силу невозможности вырваться из сети мировых империалистских отношений. Брест-Литовский мир несомненно усиливал временно германский империализм против Франции и Aнглии. Изолированное рабочее государство не может не лавировать между враждующими империалистскими лагерями. Лавировать значит временно поддерживать один из них против другого. Вопрос о том, какой именно из двух лагерей в данный момент более выгодно, или менее опасно поддержать, есть вопрос не принципа, а вопрос практического учета и предвиденья. Несомненный минус, который получается вследствие вынужденной поддержки одного буржуазного государства против другого с избытком покрывается тем результатом, что изолированное рабочее государство получает таким образом возможность продлить свое существование.

Но есть лавирование и лавирование. В Брест-Литовске советское правительство пожертвовало национальной независимостью Украйны с целью спасения рабочего государства. Об измене по отношению к Украйне не могло быть и речи, так как все сознательные рабочие понимали вынужденный характер этой жертвы. Совершенно иначе обстоит дело с Польшей. Сам Кремль нигде и никогда не изображал дело так, будто он оказался вынужден пожертвовать Польшей. Наоборот, он цинично хвастает своей комбинацией, которая справедливо оскорбляет самые элементарные демократические чувства угнетенных классов и народов во всем мире, и тем самым, чрезвычайно ослабляет международное положение Советского Союза. Этого и на десятую долю не возмещают экономические преобразования в оккупированных областях!

Вся вообще внешняя политика Кремля основана на мошенническом прикрашивании «дружественного» империализма и приносит, таким образом, в жертву основные интересы мирового рабочего движения ради второстепенных и неустойчивых выгод. После пяти лет одурманивания рабочих лозунгом «защиты демократий» Москва занялась сейчас прикрашиванием разбойничьей политики Гитлера. Это само по себе не превращает СССР в империалистское государство. Но Сталин и его Коминтерн являются сейчас несомненно наиболее ценной агентурой империализма.

Если мы хотим точно определить внешнюю политику Кремля, то мы скажем, что это есть политика бонапартистской бюрократии выродившегося рабочего государства в империалистском окружении. Это определение не так коротко и звучно, как «империалистская политика», но зато оно более точно.

«Меньшее зло»

Занятие Восточной Польши Красной армией есть, конечно, «меньшее зло» по сравнению с занятием той же территории войсками наци. Но это меньшее зло было достигнуто тем, что Гитлеру было облегчено совершить большее зло. Еслиб кто-нибудь поджог или помог поджечь дом, а затем из населения дома в 10 человек спас 5, чтоб превратить их в полурабов, то это, конечно, меньшее зло, чем еслиб сгорели все 10. Но вряд ли этот поджигатель заслуживал бы медали за спасение от пожара. Еслиб, тем не менее, такая медаль была ему все же выдана, то сейчас вслед за этим его следовало бы расстрелять, как поступают с одним из героев в романе Виктора Гюго.

«Вооруженные миссионеры»

Робеспьер говорил, что народы не любят миссионеров со штыками. Он хотел этим сказать, что нельзя навязывать другим народам революционные идеи и учреждения при помощи военного насилия. Эта правильная мысль не означает, разумеется, недопустимости военной интервенции в других странах с целью содействия революции.

Но такая интервенция, как часть революционной международной политики, должна быть понятна международному пролетариату, должна отвечать желанию рабочих масс той страны, на территорию которой вступают революционные войска. Теория социализма в отдельной стране совершенно не годится, разумеется, для воспитания той активной международной солидарности, которая одна только может подготовить и оправдать вооруженное вмешательство. Вопрос о военной интервенции, как и все другие вопросы своей политики, Кремль ставит и разрешает совершенно независимо от мыслей и чувств международного рабочего класса. Оттого последние дипломатические «успехи» Кремля чудовищно компрометируют СССР и вносят крайнее замешательство в ряды мирового пролетариата.

Восстание на два фронта.

Но раз дело обстоит так, — заявляют некоторые товарищи, — уместно ли говорить о защите СССР и оккупированных областей? Не правильнее ли призвать рабочих и крестьян в обеих частях бывшей Польши восстать против Гитлера, как и против Сталина? Разумеется, это очень привлекательно. Еслиб революция вспыхнула единовременно в Германии и в СССР, включая и вновь оккупированные области, это разрешило бы одним ударом многие вопросы. Но наша политика не может базироваться только на наиболее выгодной для нас, на самой счастливой комбинации обстоятельств. Вопрос стоит так: как быть, если Гитлер, прежде чем его сметет революция, нападет на Украйну, прежде чем революция сметет Сталина? Будут ли сторонники Четвертого Интернационала в этом случае сражаться против войск Гитлера, как они в Испании сражались в рядах республиканских войск против Франко? Мы стоим полностью и целиком за независимую (от Гитлера, как и от Сталина) Советскую Украйну. Но как быть, если до достижения этой независимости, Гитлер попытается захватить Украйну, находящуюся под господством сталинской бюрократии? Четвертый Интернационал отвечает: мы будем защищать эту закабаленную Сталиным Украйну против Гитлера.

«Безусловная защита СССР»

Что значит безусловная защита СССР? Это значит, что мы не ставим бюрократии никаких условий. Это значит, что независимо от поводов и причин войны, мы защищаем социальные основы СССР, если и когда им грозит опасность со стороны империализма.

Некоторые товарищи говорят: а если Красная армия вторгнется завтра в Индию и станет там усмирять революционное движение, неужели же мы и в этом случае будем её поддерживать? Такая постановка вопроса ни с чем не сообразна. Не ясно, прежде всего, зачем тут припутана Индия? Не проще ли спросить: а в тех случаях, когда Красная армия громит рабочие стачки или крестьянские протесты против бюрократии в СССР, должны мы её поддерживать или нет? Внешняя политика есть продолжение внутренней. Мы никогда не обещали поддерживать все действия Красной армии, которая является орудием в руках бонапартистской бюрократии. Мы обещали лишь защищать СССР, как рабочее государство, и только то, что в нем есть от рабочего государства.

Искусный казуист может сказать: если Красную армию, независимо от характера выполняемой ею «работы», побьют восставшие массы в Индии, это ослабит СССР. На это мы отвечаем: разгром революционного движения в Индии, при содействии Красной армии, означал бы несравненно большую опасность для социальных основ СССР, чем эпизодическое поражение контр-революционных отрядов Красной армии в Индии. Во всяком случае Четвертый Интернационал сумеет различить, где и когда Красная армия выступает только, как орудие бонапартистской реакции, и где она защищает социальные основы СССР.

Профессиональный союз, руководимый реакционными негодяями устраивает стачку против допущения негров в данную отрасль промышленности. Станем ли мы поддерживать такую постыдную стачку? Разумеется, нет. Но представим себе, что предприниматели, воспользовавшись данной стачкой, делают попытку разгромить профессиональный союз и сделать вообще невозможным организованную самозащиту рабочих. В этом случае, мы разумеется, будем защищать профессиональный союз, несмотря на его реакционное руководство. Почему же эта самая политика неприменима по отношению к СССР?

Основная директива.

Четвертый Интернационал установил незыблемо, что во всех империалистских странах, независимо от того, находятся ли они в союзе с СССР или во враждебном ей лагере, пролетарские партии должны во время войны развивать классовую борьбу с целью захвата власти. Вместе с тем, пролетариат империалистских стран должен не упускать из виду интересов обороны СССР (или колониальных революций) и, в случае действительной необходимости, прибегать к самым решительным действиям, например, стачкам, актам саботажа и пр. Группировка держав с того времени, когда Четвертый Интернационал формулировал эту директиву*, радикально изменилась, но сама директива сохраняет свою силу. Если бы Aнглия и Франция угрожали завтра Ленинграду или Москве, то и британские и французские рабочие должны были бы принять самые решительные меры к тому, чтоб воспрепятствовать посылке солдат и боевых припасов. Наоборот, еслиб Гитлер оказался логикой положения вынужден посылать Сталину боеприпасы, то у немецких рабочих не было бы никакого основания прибегать в этом конкретном случае к стачке или саботажу. Никто, надеюсь, не предложит никакого другого решения.

* В 1934 году Троцкий написал брошюру «Война и Четвертый Интернационал», которая была принята в качестве программного документа всеми секциями Международной Коммунистической Лиги.

«Ревизия марксизма»?

Некоторых товарищей, по-видимому, поразило, что я говорю в своей статье о системе «бюрократического коллективизма», как о теоретической возможности. Они открыли в этом даже полную ревизию марксизма. Здесь очевидное недоразумение. Марксистское понимание исторической необходимости не имеет ничего общего с фатализмом. Социализм осуществится не «сам собою», а в результате борьбы живых сил, классов и их партий. Решающее преимущество пролетариата в этой борьбе состоит в том, что он представляет исторический прогресс, тогда как буржуазия воплощает реакцию и упадок. В этом и заключается источник нашей уверенности в победе. Но мы имеем полное право спросить себя: какой характер приняло бы общество, еслиб победили силы реакции?

Марксисты несчетное число раз формулировали альтернативу: либо социализм, либо возврат к варварству. После итальянского «опыта» мы тысячи раз повторяли: либо коммунизм, либо фашизм. Реальный переход к социализму не мог не оказаться неизмеримо сложнее, многообразнее, противоречивее, чем предвидела общая историческая схема. Маркс говорил о диктатуре пролетариата и её дальнейшем отмирании, но ничего не говорил о бюрократическом перерождении диктатуры. Мы впервые на опыте наблюдаем и анализируем такое перерождение. Есть ли это ревизия марксизма?

Ход событий успел показать, что запоздание социалистической революции порождает несомненные явления варварства: хроническую безработицу, пауперизацию мелкой буржуазии, фашизм, наконец, истребительные войны, которые не открывают никакого выхода. Какие социальные и политические формы могло бы принять новое «варварство», если теоретически допустить, что человечество не сумеет подняться к социализму? Мы имеем возможность высказаться на этот счет конкретнее, чем Маркс. Фашизм, с одной стороны, перерождение советского государства, с другой, намечают социальные и политические формы нового варварства. Такого рода альтернатива — социализм или тоталитарное рабство — имеет не только теоретический интерес, но и огромное агитационное значение, ибо в свете её особенно наглядно выступает необходимость социалистической революции.

Если уж говорить о ревизии Маркса, то ею занимаются на самом деле те товарищи, которые устанавливают новый тип «не-буржуазного» и «не-рабочего» государства. Так как развитая мною альтернатива доводит их собственные мысли до конца, то некоторые из критиков, испугавшись выводов из своей собственной теории, обвиняют меня … в ревизии марксизма. Я хочу думать, что это просто дружеская шутка.

Право на революционный оптимизм.

Я старался показать в своей статье «СССР в войне», что перспектива не-рабочего и не-буржуазного эксплоататорского государства, или «бюрократического коллективизма», есть перспектива полного поражения и упадка международного пролетариата, перспектива глубочайшего исторического пессимизма. Есть ли для такой перспективы реальные основания? Не мешает на этот счет справиться у классовых врагов.

В еженедельном приложении к парижской газете «Paris-Soir» от 31 августа 1939 г. передается чрезвычайно поучительный диалог между французским послом Кулондром и Гитлером 25-го августа, в момент их последнего свидания (источником информации является несомненно сам Кулондр). Гитлер брызжет слюной, хвалится пактом, который он заключил со Сталиным («реалистический пакт») и «жалеет», что будет литься немецкая и французская кровь. «Но, — возражает Кулондр, — Сталин обнаружил великое двуличие. Действительным победителем (в случае войны) будет Троцкий. Подумали ли вы об этом?»

«Я знаю, — отвечает фюрер, — но почему же Франция и Aнглия дали Польше полную свободу действий?» И т.д. Призраку революции этим господам угодно дать личное имя. Но не в этом, разумеется, суть драматического диалога, в самый момент разрыва дипломатических отношений. «Ведь война неизбежно вызовет революцию», пугает противника представитель империалистской демократии, сам перепуганный до мозга костей. «Я знаю», отвечает Гитлер, как еслиб речь шла о давно решенном вопросе. «Я знаю». Поразительный диалог!

Оба они, и Кулондр и Гитлер, представляют надвигающееся на Европу варварство. В то же время оба они не сомневаются, что над их варварством одержит победу социалистическая революция. Таково ныне самочувствие господствующих классов всего капиталистического мира. Их полная деморализация есть один из важнейших элементов в соотношении классовых сил. У пролетариата, молодое и еще слабое революционное руководство. Но руководство буржуазии заживо гниет. Начиная войну, которую они не могли предотвратить, эти господа заранее убеждены в крушении их режима. Один этот факт должен стать для нас источником несокрушимого революционного оптимизма!

Л. Троцкий.