Отчет Сибирской делегации.

Эту статью Троцкий написал в ноябре 1903 г. как отчет о Втором съезде Сибирскому союзу РСДРП, который делегировал его на съезд. Отчет написан от имени Троцкого и Посадовского (В. Е. Мандельберг), второго члена делегации Союза на съезде. Текст дается по брошюре, опубликованной в меньшевистской типографии. — /И-R/

Предисловие.

Я не сразу решился печатать предлагаемую ниже работу. Она писалась для комитетов нашей партии, писалась чуть не на второй день после съезда, писалась наспех, в не терпящих отлагательства агитационных целях. Острый характер вопросов, затронутых в этой работе — она вылилась в форму отчета, представленного мною, как делегатом Сибирского Союза, пославшей меня на съезд организации — придал ей более широкое распространение, чем я рассчитывал. Появились копии и копии с копий, изобилующие, — говоря словами древнего переписчика Лаврентия-мниха — «недописаниями», «описаниями» и «переписаниями»… Этот естественный процесс находится в такой стадии развития, что вмешательство Иосифа Гутенберга представляется почти неотложным.

Но не только погрешности Лаврентиев-мнихов побуждают меня предать мой отчет тиснению. Есть и более веские причины.

Организационные разногласия, вскрывшиеся на съезде, не закрылись с заключительным словом председателя. Они вырвались из залы заседаний и разлились по всей партии. Ныне, с объявлением о съезде, разногласия окончательно вышли из подполья. Их нельзя замолчать, их нельзя обойти, — их нужно изжить.

Все элементы партии сознательно, полусознательно и бессознательно группируются вокруг двух тенденций. Разногласия превращаются в столкновения, — тем легче, что это — разногласия организационные. В процессе этой практики обе тенденции все более определяются, впрочем, далеко не в одинаковом темпе. Если то, более сложное, «диалектическое» воззрение на организацию партии, к которому примыкает автор отчета, успело пока наметиться лишь в общих чертах, то крайне упрощенные организационные взгляды противной стороны не только успели принять формы почти безукоризненной «чистоты» (См., напр., протоколы съезда Лиги), но во многих отношениях поторопились даже вывернуться наизнанку, ничего при этом, впрочем, не выиграв…

Отчет фиксирует лишь исходный момент этих двух течений, и с этой стороны, он представляет главным образом «исторический» интерес. Но кого живо захватывает возможное будущее обеих тенденций, — а оно не может не захватывать всякого члена Партии, — тот должен сверять их настоящее с их недавним прошлым, и для того мой отчет сохраняет еще сегодня и сохранит завтра свое злободневное значение.

Автор получил большое нравственное удовлетворение, прочитав недавно в «Искре» написанную очень авторитетным товарищем статью («Чего не делать», № 52), в которой некоторые особенности дезорганизующего партию «централизма» охарактеризованы в терминах, часто встречающихся в этом отчете. Объясняется это тем, что определения сами напрашиваются под перо.

* Автор статьи — Г. В. Плеханов. — /И-R/

В своей рукописи я сделал изъятия некоторых деталей второстепенного или личного значения, которым могло быть место в конспиративном письме, адресованном комитетам, но которые были бы неуместны в печатной брошюре. Во всем остальном отчет печатается, как писался.

Н. Т.

Ноябрь 1903 г.

Второй съезд Российской Социал-демократической Рабочей Партии.

Отчет Сибирской делегации.

Дорогие Товарищи!

Вы поручили нам* представительство Сибирского Союза на втором съезде партии. В настоящий момент это поручение уже выполнено. Второй съезд, предмет таких страстных ожиданий, таких громадных надежд, конечный момент упорной предшествовавшей организационной работы, исходный пункт целостной партийно-политической жизни, второй съезд — уже совершившийся исторический факт. Скажем сразу: съезд не оправдал ожиданий. Он не только дал многое, но и отнял многое. Трудно нам, еще не остывшим от горячих схваток, столь неожиданно возникших там, где их, казалось бы, меньше всего можно было ждать, — трудно нам подсчитывать плюсы и минусы съезда, подводить его работам политически баланс. Будущий историк Российской Социал-демократии сделает это лучше и беспристрастнее нас. Но и мы не имеем права уклоняться от этой задачи. Решения II-го съезда — та формальная основа, от которой мы будем в нашей партийной практике исходить, к которой будем возвращаться. И это — на неопределенно долгий период времени… до III-го съезда, товарищи! Мы бы не выполнили своих обязательств перед вами, если бы не попытались раскрыть в работах съезда те «знамения», которые в них вложены не столько субъективной логикой наших товарищей по съезду, сколько объективной логикой развития нашей партии. Мы бы не выполнили наших обязательств перед вами, если бы не дали себе труда выяснить вам — полнее, чем это делают протоколы — политический разум нашего поведения на съезде. Выразим надежду, что наш доклад послужит в руках некоторых товарищей гидом для более уверенного ознакомления с громоздким материалом официальных протоколов. Будущий историк нашей Партии может быть, сверх того, использует это письмо, как «человеческий документ…»

* Отчет написан от имени обоих делегатов Союза. — Л.Т.

В этом Отчете делегаты Сибирского союза на 2 съезд РСДРП, Посадовский (В. Е. Мандельберг) и Л. Троцкий отчитываются перед членами комитета, пославшими их на съезд. — /И-R/

Вы знаете, товарищи, как мы смотрели на съезд. Мы, разумеется, заранее отводили ему почетное место в судьбах нашей Партии. Но никто нас не упрекнет в грехе переоценки творческого значения съезда. Ни на минуту мы не думали, что съезд способен превратить воду в вино или утолить голод тысячных масс несколькими хлебами. Партия не есть арифметическая сумма местных комитетов. Партия — это целостный организм. Вот почему съезд способен «создать» партию ровно постольку, поскольку она создана длительной организующей работой технического и идейного объединения. «В поте лица своего» мы ведем эту работу. Наступает момент, когда мы начинаем ощущать потребность в формальном закреплении наших завоеваний. Тут съезд вступает в свои права. Он переводит в отчетливую область сознания то, что на половину совершалось за нашими спинами, он регистрирует равнодействующую наших индивидуальных и групповых усилий, он проводит формальный черты, строит юридические нормы, конструирует уставы, создает титулы, надписывает параграфы. Съезд, это — регистратор, контролер, — но не творец. Насколько мы знаем, не все товарищи готовы были оценивать ожидавшийся съезд с такой точки зрения. И мы выражаем опасение, что преувеличенные ожидания могут уступить место преувеличенному разочарованию и даже не законному пессимизму. Но вы, товарищи, конечно, не разойдетесь с нами в принципиальном взгляде на роль съезда. Залог тому — резолюция, которую вы, в свое время, рекомендовали вниманию Организационного Комитета.*

* Смысл этой резолюции был тот, что съезд только тогда будет по праву иметь место, когда достаточно окрепнет фактическое единение партии. — Л.Т.

Мы сказали, что съезд — только регистратор. Этого не нужно понимать слишком формально. Съезд сам должен входить составным элементом в органическую работу партийного сплочения. Когда мы регистрируем уже произведенную работу в параграфах, мы не просто совершаем юридическую обрядность, — нет, мы из анализа принесенных с собою элементов практики извлекаем очень ценные поучения и намечаем пути для более совершенной техники дальнейшей работы — другими словами: мы делаем работу самовоспитания, делясь друг с другом результатами практического и теоретического опыта. Съезд должен был свести на несколько недель товарищей разных мест, разных отраслей партийной работы — и, что особенно важно — практических деятелей с теоретическими вождями. Теоретики должны были стать на очную ставку с теми, на ком лежит задача практического воплощения их выводов. Практики должны были увезти с собою новый запас обобщающих идей, которые питали бы их агитационную работу. Эту воспитательную сторону съезда особенно настойчиво подчеркивал в течение последнего года в беседах с русскими и заграничными товарищами П. Б. Аксельрод.

Всякий вправе ожидать, что отчет о втором съезде, который, не формально, но по существу, был съездом учредительным, прежде всего даст картину коллективной выработки программы и тактических резолюций, — картину коллективного установления тех коренных черт нашего мышления и нашего делания, который дают нам право называться Социал-демократической Партией.

Но тот, кто этого ожидает, ошибется.

Съезд дал нам, правда, программу, — или, точнее, он принял без существенных поправок проект программы, предложенный редакцией «Искры» и «Зари». И хотя эта часть его работ была безусловно положительной, но о ней нечего сказать, ибо съезд, в сущности, лишь констатировал, что в этой области «все обстоять благополучно». «Критические» голоса т.т. Мартынова, Акимова и некоторых делегатов «Бунда» звучали одиноко. Что касается тактических резолюций, то на обсуждение их не хватило времени. Они составлялись, за двумя-тремя исключениями, «меньшинством» (о нем ниже), бегло обсуждались им в свободные от съезда минуты и были приняты съездом в последние два-три часа последнего заседания.

Таким образом, если товарищи не найдут в нашем отчете того, что искали, то в этом не виноваты составители. Последние сами не нашли на съезде всего того, что искали, и, естественно, не могут дать больше, чем было дано им самим. Если в отчете почти все место уделено регистрации и характеристике голосований по нескольким вопросам устава и выборов, то это лишь потому, что центр тяжести внимания съезда незаконно передвинулся в эту область. Во вторую половину своих заседаний съезд превратился просто-напросто в азартную игру голосований.

Вместо того, чтобы осознать, осмыслить уже совершенную организационную работу, съезд все смёл и стал на белой доске, по данному паролю, чертить уставные письмена. Он не считался с организациями, фактически сложившимися, окрепшими и завоевавшими влияние, — нет, он свободной рукой или, вернее, свободными руками (их было 24) лепил из разрозненных единиц новые группы и путем параграфов «присваивал» им влияние. Он думал, что он творит, — он только разрушал.

К изумлению вашему, вы увидите, что некоторые второстепенные, казалось бы, подробности организационного устава выдвинулись на передний план, что разногласия по этим подробностям создали свое «большинство», сгруппировавшееся на очень узком базисе и, тем не менее, занявшееся разгромом старых организаций, сложившихся в бою и для боя. Вы увидите, что съезд волновали не задачи углубления и расширения политической борьбы, а вопрос о «взаимной кооптации» членов в Ц. К. и ред. Ц. О. Не вопрос о двух третях организованных рабочих, стоящих в некоторых городах вне руководства местных комитетов, был предметом жарких споров, а вопрос о том, двумя третями голосов или единогласно надлежит принимать новых членов в Ц. К. Не вопрос о вооруженных демонстрациях поглощал дорогое время, — нет, вопрос о «пятом», об этом таинственном персонаже, который всплыл неожиданно на съезде и сейчас же сделался чуть ли не вопросом жизни и смерти для «революционной социал-демократии».

Факты приходится брать, какими они даны. Нужно только найти за ними общие причины, нужно выяснить, что дебаты о «взаимной кооптации» и «единогласии» не были просто юридической гимнастикой мысли, надо показать, что и «пятый» не есть некий deus ex machina. В этом — задача.

Съезд — это регистратор, контролер, но не творец. В первую голову это проявилось на «Бунде», отнявшем у нас много времени. Все поведение его делегации на съезде было подведением итогов. Вы уже знаете, конечно, что в результате этой работы «Бунд» вышел из состава Партии. Этот акт был только юридическим выражением фактических отношений «Бунда» к нашей Партии, — «фактических отношений», или точнее — их отсутствия.

«Бунд» рос и укреплялся в обстановке партийной анархии. Мы готовы отдать должное практической энергии его руководителей. Они выпестовали свою организацию «наперекор стихиям», но, к несчастью, также и «рассудку вопреки» — если не вопреки узкому рассудку приходских «выгод», то, во всяком случае, вопреки политическому разуму общепартийных интересов. Усилия, которые они затрачивали на узком поле, огражденном «чертой еврейской оседлости», могли бы, при большем размахе работы, дать удесятеренные результаты.

Партия была для них фикцией, официальной фирмой. Сообразно с этим, их отношение к кровным задачам партии было чисто официальным, т. е. фиктивным. Когда образовался Организационный Комитет, они послали в него своего делегата. Вот все, к чему их обязала принадлежность к Партии.

Над частной судьбой «Бунда» тяготела трагическая судьба нашей Партии после 1898 г. Организационная изолированность «Бунда» вогнала революционную энергию его работников в тесный резервуар и безжалостно сдавила, — по-видимому, надолго — политический кругозор его вождей… «Чем меньше число индивидуумов, участвующих в данном общественном движении, чем в меньшей степени движение это является движением массовым, — тем меньше выступает в нем наружу всеобщее и закономерное, тем больше преобладает в нем случайное и личное» (Каутский, «Соц. революция». стр. 21). Пролетарская партия может ограничиваться только политическими, т. е. государственными рамками. Лишь в этом случае «всеобщее и закономерное», т. е. принципы социал-демократии, залягут в основу движения. Сфера деятельности «Бунда» характеризуется не государственным, а национальным признаком. «Бунд — организация еврейского пролетариата». Ко времени первого съезда это положение имело не политический, а технический (в широком значении) смысл. «Бунд» был партийной организацией, приспособленной для работы в тех местах, где большинство населения говорить на еврейском языке. При «попустительстве» Партии, которая в силу своей раздробленности слишком часто играла роль торжественной фикции, «случайное» или частное получило преобладание над «общим» и «закономерным». Организационно-технический факт возвел себя в национально-политическую «теорию». V съезд «Бунда», предшествовавший II съезду Партии, выдвигает новый тезис: «Бунд — соц.-демократическая (?), неограниченная в своей деятельности никакими районными рамками организация еврейского пролетариата и входит в Партию в качестве его единственного представителя». Так разрешилась внутри «Бунда» тяжба между «частным» и «всеобщим». Если прежде, по крайней мере, по замыслу. «Бунд» был представителем интересов социал-демократической Партии в среде части еврейского пролетариата, то теперь он превращается в представителя интересов еврейского пролетариата перед социал-демократической Партией. Мало того. Выступление от имени всего пролетариата определенной территории, на которой, кроме других входящих в партию организаций, действует и Бунд, допустимо лишь при участии последнего». Классовая точка зрения подчиняется национальной, Партия ставится под контроль «Бунда», «всеобщее» отдается под начало «частному». Мы много и упорно работали над тем, чтобы расквитаться с политической психологией греков — узким патриотизмом «своих» городов — и встать на точку зрения государственников-римлян. Съезд должен был быть торжеством этой работы. И на этом съезде мы столкнулись с делегацией «Бунда», политическая физиономия которой была запечатлена боевым провинциализмом и приходской гордостью — этим тяжелым наследием ближайшая прошлого нашей революционной жизни. Националистические тенденции, как теоретическое обоснование организационного сепаратизма, прибавляли мало положительного к этим чертам. «Всеобщее» и «случайное» оказались на съезде лицом к лицу. Оставалось подсчитать голоса. 40 против 5, принадлежавших «Бунду», при трех воздержавшихся. И «Бунд» вышел из Партии.

Съезд — только регистратор, но не творец. Наибольшие сомнения в правильности этого тезиса возникают, когда мы подходим к самому драматическому моменту съезда — к энергичной и страстной борьбе на почве выработки партийного устава и создания партийных «центров» — борьбе, разбившей компактное «искровское» большинство, которое с таким единодушием отклонило федералистские притязания «Бунда», назначило «Искру» центральным органом партии и приняло программу, выработанную редакцией «Искры» и «Зари». Хочется сказать: если съезд не творец, то он разрушитель — и разрушитель с капризной инициативой. Ибо кто мог бы предположить, что этот «искровский» съезд беспощадно раздавит редакционную коллегию «Искры», только что им же признанной центральным органом партии ? Какой политический звездочет предсказал бы, что товарищи Мартов и Ленин выступят на съезде как враждебные вожди враждебных сторон?

Все это ударило, по-видимому, как гром из ясного неба. Но нет, — и эти неожиданные и тем более тяжелые факты были лишь необходимой составной частью подведенных Партией итогов. Мертвые диктовали свою волю живым. Нам был предъявлен к уплате чисто-ростовщический счет за долги недавнего прошлого, — и история, с безжалостностью шекспировского Шейлока, требовала мяса из живого партийного организма. Проклятье! Мы должны были расплатиться…

Мы говорим о взысканиях безличной истории. Конечно, мы не думаем отрицать при этом личную отвегственность тов. Ленина. На втором съезде Российской Социал-демократии этот человек, со свойственными ему энергией и талантом, сыграл роль партийного дезорганизатора. Но сваливать всю вину на него, значило бы непозволительно упростить вопрос. За Лениным, во второй период работ съезда, стояло новое компактное большинство «твердых» искровцев, противопоставлявших себя искровцам «мягким». Мы, делегаты «Сибирского Союза», были в числе «мягких». И теперь, после серьезной оценки своих действий, мы не думаем, что испортили свои революционные формуляры…

Да! Съезд был торжеством «политического» направления в программе и тактике, и «централистического», в организации. Но тот же съезд обнаружил, что для многих товарищей и «политика», и «централизм» имеют пока чисто формальное значение — голой антитезы «экономизму» и «кустарничеству». «Политическая агитация — справедливо жаловался недавно один товарищ — приняла у нас, за последнее время, слишком абстрактный характер, слишком мало связывалась с конкретной жизнью и повседневными потребностями рабочей массы… Наша политическая агитация временами превращается в голую политическую декламацию». («Искра» № 43, Письмо в редакцию). Резко-схематически можно сказать так. Раньше мы были (или притворялись — конечно, с лучшими намерениями) тред-юнионистами. Теперь мы пытаемся массу, прошедшую через тред-юнионистскую выучку, двинуть в антицаристскую борьбу голой демократической фразеологией. В нашем агитационном арсенале не оказывается, подчас, ничего, кроме сакраментальных «политических» формул, кроме стереотипных призывов к «низвержению» самодержавия, формул и призывов, которые, вследствие своей абстрактности и условности, лишаются всякого революционного содержания. Такого рода «политика», связанная нередко с заподазриванием профессиональной борьбы в политической неблагонадежности, является формально — антитезой экономизму. И в то же время она лишь перевод «экономизма» на «политический» язык.

Совершенно однородный процесс развития можно установить в сфере организационных взглядов. И здесь разбитое, казалось бы, окончательно кустарничество научилось говорить языком централизма. И здесь самый централизм является не синтезом местных и общих организационных задач, а лишь логической антитезой кустарничеству, формальной конструкцией «от обратного». Если не бояться философского педантизма, можно сказать, что как тактические, так и организационные взгляды многих товарищей стоять еще на уровне метафизики, а не диалектики.

Если прежде, в период «экономизма», эти товарищи не могли или не хотели связать обслуживаемые ими профессионально-групповые интересы с общими задачами классовой политики, которую они игнорировали, — то теперь, в эпоху «политики», они оказываются неспособными связать признанные ими формально задачи революционно-политической борьбы с очередными требованиями дня и, в частности, с профессионально-групповыми нуждами. Если прежде, во времена «кустарничества», они не могли или не хотели связать в своем сознании детальные задачи местной работы с необходимостью создания боевого общепартийного центрального аппарата, — то теперь, в разгар «централизма», они в своих суждениях и решениях об этом аппарате совершенно отвлекаются от всей практической сложности и партийной конкретности задач, с которыми этот аппарат должен быть сообразован, ради которых он и создается. И вот почему — скажем мы, забегая вперед — прямолинейный, т. е. чисто-формальный «централизм» Ленина имел в качестве самых решительных сторонников… вчерашних экономистов. Именно они оказались «искровцами» высшей твердости.

Разногласия всплыли на съезде не сразу. Они накоплялись во время частных разговоров и попыток к соглашение и долго находились в скрытом состоянии. Исходным пунктом раскола внутри «официальных» искровцев, (т. е., членов организации «Искры»), присутствовавших на съезде, послужил вопрос о составе Ц. К. и способах его назначения. Вокруг этого вопроса, в свою очередь, накопился целый ряд разногласий относительно взаимоотношения партийных «центров» (Ц. О. и Ц. К.) Так как частные собрания Организации «Искры» — один из нас, автор отчета, присутствовал на них — не приближали нас к единению, а, наоборот, все более и более удаляли от него, то естественно, что разногласия стихийно искали выхода. Первый пункт устава — определение понятия «член партии» — послужил почвой первого открытого столкновения. Это столкновение произошло, в сущности, по поводу, не имевшему прямого и непосредственного отношения к разделявшим нас боевым вопросам. Тем не менее, столкновение имело характер «провиденциальный»: съезд сгруппировался вокруг двух вышедших из «уставной» коммиссии, формул: Мартова и Ленина — формул «мягкого» и «твердого» искризма. Правда, многие из членов съезда в это время еще не «разобрались» точно, где «мягко» и где «твердо» — и голосование вышло довольно пестрым. Но борьба была уже страстной — в предчувствии грядущего…

Формула Ленина: Членом партии считается всякий, признающий ее программу, поддерживающий ее материально и участвующий в одной из партийных организаций. Формула Мартова: Членом партии считается всякий, принимающий ее программу, поддерживающий партию материальными средствами и оказывающий ей регулярное личное содействие под руководством одной из ее организаций.

Мы не станем, товарищи, подвергать эти формулы детальному анализу. Эта работа совершена на съезде и закреплена в его протоколах. Отметим лишь одну, очень поучительную, черту: это — полная абстрактность позиции тов. Ленина. Над членами Партии нужен контроль. Последний может быть осуществлен только тогда, когда до каждого члена можно «добраться». «Добраться» же можно только в том случае, если все члены партии юридически прикреплены, т. е. надлежащим порядком приписаны к одной из партийных организаций. Тогда вездесущий, всепроникающий и всеусматривающий Ц. К. будет настигать каждого члена партии на месте преступления. В сущности, это довольно невинная канцелярская мечта и, — пока вопрос стоит в намеченной плоскости, — можно было бы с легким сердцем оставить сторонникам ленинской «формулы» платоническое удовольствие от сознания, что II съезд Р. С.-Д. Р. П. обрел вернейшее уставное средство против оппортунизма и интеллигентского индивидуализма. Но если от этой бесплодной формалистики перейти к больным вопросам партийного дня, то формула тов. Ленина представит очень серьезные неудобства. Ни для кого не тайна, что в целом ряде городов рядом с Комитетами партии существует широкая организованная оппозиция (Петербург, Одесса, Екатеринослав, Воронеж…). Формула тов. Ленина объявляет членов всех этих «рабочих организаций» вне партии, — тогда как издания их всегда выходили под ее фирмой. Для того, чтобы не изгонять этих групп из партии, Центр. Комитету пришлось бы — по формуле Ленина — объявить их партийными организациями. Но этого он не сделает, этого он не сможет сделать, ибо они построены не по тем принципам, которые партия считает целесообразными. Остается, очевидно, сказать членам этих организаций: если желаете, милые господа, оставаться в Партии — распуститесь, а затем примкните к легальным организациям Партии. «Распуститесь!» — бесспорно, это очень упрощенное, чисто «административное» решение серьезного практического вопроса, — решение, к которому, разумеется, склоняются многие квалифицированные «искровцы»…… Но нам такое «централистическое» решение не кажется продуктом высшей политической мудрости. «От слова не станется!» решит «рабочая организация» и… не распустится. Мы думаем, что вместо того, чтобы заниматься словесным распусканием оппозиционных групп и, вообще, «централистической» жестикуляцией, — Ц. К. должен совершать более серьезную партийную работу перевоспитания, перестройки и целесообразного использования всевозможных «рабочих организаций», порожденных эпохой партийного разброда. Но для этого не нужно начинать с объявления их вне закона, к чему вынуждал проект § 1 устава, предложенный тов. Лениным. Наоборот, формула тов. Мартова — на что последний и указывал — может сделаться превосходным орудием в руках Ц. К. «Если вы желаете оставаться в Партии, скажет он представителям, “рабочей организации” — вы должны стать под руководство партийной организации местного Комитета». Это значит, что «Рабочая Организация» введет в свою среду представителя Комитета, который и будет осуществлять — разумеется, лишь силой своего влияния — «руководство» сообразно с общепартийными видами.

Не лишне будет к слову отметить, что те самые «агенты», которые не давали спать многим противникам организационных планов Ленина, по «формуле» последнего оказались бы вне Партии. Так, напр., агенты Ц. К-та, работающие под руководством этой партийной организации, но не входящие в ее состав, оказались бы выброшенными за уставную околицу. Или же им пришлось бы для того только, чтобы пробраться в Партию, образовать «Организации агентов Ц. К-та»?.. «Формула» т. Мартова имеет, следовательно, еще и то преимущество, что дает юридический кров изгоям «агентам», столь претерпевшим в недавней партийной полемике.


Принятую уставом «трехчленную» организацию партийного «правительства» кто-то на съезде назвал чудовищной. Это слишком строго: она только сложна. Трудно предсказывать, насколько она окажется жизненной, — у нас почти нет партийного организационного опыта, чертить приходится на белой доске… Но все заставляет думать, что «чудовищное» здание трехчленного центра лучше обслужит общепартийные нужды, чем столь заманчивый, по простоте, единый и нераздельный Центр. Комитет. Редакция «Искры» уже сложилась, как естественный центр идейного руководства. Рядом с ней необходим другой центр, — практически-организационный по преимуществу. Эмбрионом такого центра был Организационный Комитет. Оба учреждения совершенно автономны — каждое в области своего ведения. В этом залог несвязанности редакции в деле критической оценки партийной практики. В этом залог самостоятельности Ц. К., позволяющей ему вырасти во властную партийную единицу. Но в этом же — источник возможных конфликтов между автономными партийными центрами, — конфликтов, которые, накопляясь, могут перейти в раскол.

Тут встает идея «Совета», как учреждения, примиряющего и объединяющего, построенного по принципу третейского суда. Идея Совета претерпела в короткое время чрезвычайные превращения. Атмосфера съезда оказалась для Совета атмосферой оранжереи. Из примирительной камеры он в несколько дней вырос в высшее учреждение Партии. При скромном начале своей организационной карьеры, Совет стоял между Ц. О. и Ц. К., — на съезде он стал над ними. Совет предполагалось образовать из 5 лиц. Как примирительная камера он должен был составляться из парных делегаций от Ц. К. и Ц. О. (пятый кооптируется четырьмя) и собираться по требованию одного из центров. Как «высшее учреждение», Совет должен быть выбран в полном составе самим съездом; для созыва Совета достаточно требования двух его членов. На этом и остановился тов. Ленин в развитии идеи Совета.

Отметим основные моменты этого развития. Независимость Ц. О. от Ц. К. и, в силу этого, — категорическое отрицание единого центра, — таков исходный пункт. Неизбежность двух центров, а значит, и Совета как регулятора, — таков непосредственный этап. Превращение Совета в отрицавшийся вначале единый центр — таков финал. В результате этих овидиевых превращений оказалось, что Ц. К-ту и Ц. О-ну постольку гарантируется независимость друг от друга, поскольку они лишаются ее перед лицом Совета. Далее. По замыслу тов. Ленина, съезд выбирает Совет из состава Ред. Ц. О. и Ц. К., — не менее двух лиц от каждого из этих учреждений. Другими словами: съезд выбирает трех членов от редакции и двух от Центр. Ком.*. Настроение компактного «большинства» можно охарактеризовать, как высшую степень готовности, — нет сомнения, весь Совет можно бы составить из одних членов Редакции. Так далеко тов. Ленин не пошел. Он остановился на следующем: три редактора получают решающую силу в Совете, Совет получает решающую силу над Редакцией и над Центр. Ком. «Тезис»: Ред. и Ц. К. — автономны. «Антитезис»: Три члена Редакции имеют право отменять решения Ц. К. «Синтезиса» еще нет. Так закончилась уставная сага о двух «самостоятельных» центрах.

* Никто иначе этого и не понимал, и тов. Павлович, член бюро, открыто засвидетельствовал такое отношение к составу Совета на одном из заседаний съезда, что видно из протоколов. — Л.Т.

На одном из заседаний съезда товарищ Плеханов заметил по какому-то постороннему поводу, что понятие двух центров враждебно математике. Один из товарищей напомнил ему, что во главе нашей Партии стоят «два центра». «Тогда они называются фокусами», поторопился возразить тов. Плеханов. Этот находчивый ответ бьет гораздо дальше, чем думал его автор. Из двух фокусов — если иметь в виду оптику — один всегда мнимый, — истина, которая, при известных условиях, распространяется, по-видимому, и на «фокусы» партийных организаций…

Если «прежний» Совет притязал на нравственный авторитет, то лишь в силу самого способа своего создания. Если он надеялся на политическое влияние, то единственно потому, что был неизбежной формой согласования работы двух самостоятельных руководящих центров. «Новый» Совет мог бы притязать на власть только потому, что на нем лежит благодать формальной «воли» суверенного съезда. Но одной «благодати» недостаточно — и тов. Ленин это слишком хорошо понимал. Чтобы реализовать свою верховную волю, Совет нуждается в материальных средствах и путях. Но весь технический аппарат власти находится — и не может не находиться — в руках Ц. К. Следовательно: если Ц. К. окажется действительно самостоятельным, самостоятельным не только от всей редакции (лишенной «новым» Советом прямого политического влияния), но и от ее части (получившей в этом Совете решающую силу), — то такому Ц. К., чтобы избавиться от назойливой опеки, придется волей-неволей отрезать, по возможности, всю «заграницу» от живых связей с партийной практикой в России и оставить, таким образом, за Советом исключительно спекулятивное удовольствие сознавать себя «высшим учреждением партии». Английская конституция «обеспечивает» королю громадный объем власти. Этого не должно забывать.

Тов. Ленин это помнил, слишком хорошо помнил. И он не остановился перед выводом: нужно принять меры, чтобы Центр. Ком. не почувствовал себя самостоятельным. А для этого недостаточен принципиальный контроль Совета над работой Ц. К. Необходим непосредственный контроль Редакции над личным составом Ц. К. Формулируется это так: кооптация в Ред. и в Ц. К. производится со взаимного согласия. Таким образом равноправие соблюдено. Но, если принять во внимание, что старая редакция «Искры» работала в одном и том же составе в течение трех лет, тогда как Ц. К. придется — хотя бы только вследствие одних провалов — прибегать к кооптации новых членов далеко не редко, то нетрудно понять, что под «взаимной кооптацией», под этим стилистическим равноправием, скрывается опека редакции над персоналом Ц. К. Таково развитие идеи «автономности» двух центров!

Опека редакции над персоналом Ц. К.! Но 4 члена редакции — т.т. Аксельрод, Засулич, Мартов и Старовер — не хотят такой опеки. Оки видят в ней лишь верное средство породить излишние трения и ненужные конфликты между Ц. К. и Ред. Один тов. Ленин хочет опеки — во имя «нравственной солидарности». Борьба четырех членов редакции против так называемой «взаимной кооптации» — вот одно из оснований для того, чтобы произвести над старой редакционной коллегией беспощадную операцию и освободиться посредством нее от большинства старой редакции, не идущего за Лениным по пути практики «твердой власти». Мы увидим, что дальнейшая борьба за власть сделала для Ленина такую операцию безусловной необходимостью.

Опека Редакции над составом Ц. К. должна была, следовательно, стать одной из гарантий «нравственной солидарности» двух коллегий, проще говоря — личной зависимости Ц. К. от Редакции. Другую гарантию тов. Ленин нашел в требовании единогласия при кооптации новых членов в Ц. К. Достаточно провести в Ц, К. одного «надежного» человека, чтобы он мог налагать свое вето на всякое лицо, обладающее пороком личной инициативы и самостоятельности. По этому пункту тов. Ленин высказывал на съезде два прямо противоположных мнения. Сперва — за «квалифицированное большинство» (23 или 34) против «единогласия», — через несколько дней — за «единогласие» против «квалифицированного большинства». Эта перемена взгляда произошла, несомненно, под влиянием того, что несколько товарищей-практиков, в которых Ленин не мог не видеть ближайших кандидатов в Ц. К., заняли резко отрицательную позицию по отношению к тому употреблению. которое Ленин решил сделать из настроения «искровского» съезда. Вхождение этих товарищей в Ц. К. — при данной конъюнктуре — означало бы их неизбежную борьбу за самостоятельность этого мнимого «фокуса». Власть Совета, при подобных условиях, могла бы оказаться совершенно призрачной. Против таких-то кандидатов в Ц. К. и была выдвинута двойная батарея «взаимной кооптации» и «единогласия».

Съезд принял устав в чрезвычайно мозаичном виде. Пункт о «взаимной кооптации» отброшен. «Единогласие» — принято. Тов. Мартов вносит поправку. Если единогласие, нужное для кооптации нового лица в Ц. К. или Ред., не достигнуто, большинство может перенести вопрос в Совет, и при кассации с его стороны — вопрос решается в соответственной коллегии простым большинством голосов. Поправка принята, предложение тов. Ленина о выборах всего Совета на съезде отклонено. Принято предложение тов. Мартова: Ред. и Ц. К. посылают в Совет по два лица. Остается вопрос о пятом члене Совета. Тов. Мартов предлагает предоставить четырем кооптировать пятого. Тов. Ленин настаивает на том, чтобы пятого назначил съезд. Иначе — высшее учреждение Партии может остаться без крыши, четыре могут не сойтись на пятом, Совет будет оставлен на-авось и пр. и пр. — Указания тов. Засулич на то, что 1) третейские суды существуют испокон веков, что 2) если четыре члена Совета не сойдутся на пятом, то тем самым Совет докажет свою непригодность к делу соглашения двух центров — эти указания тов. Ленина не убеждают. Съезд принимает предложение тов. Ленина. Этим самым, конечно, предрешается вопрос о численном перевесе Ред. над Ц. К. в Совете.

Но факт численного перевеса еще не предрешает всей политики Совета. Четыре члена Ред. выступили на съезде, как решительные противники превращения Ц. К. в мнимый фокус. Эти четыре — как большинство редакции — пошлют двух из своей среды в Совет. Wille zur Macht, «воля к власти», руководившая тов. Лениным, здесь упиралась в резко поставленную дилемму: либо отказаться от влияния в Совете, либо освободиться от части Редакции. Первое означало бы отступление. Тов. Ленин последователен. Он избрал второе. Он решил настоять на избрании съездом трех лиц, вместо предполагавшегося утверждения старой редакции в полном составе. Такова диалектика «борьбы за власть». Ее исходным пунктом было — обеспечить независимость Ц. Органа от давления со стороны Центр. Ком. Задача следующего момента: создать уставные гарантии зависимости Центр. Ком. от Редакции. Дальнейший вывод: разрушить Редакцию, ставшую на защиту независимости Центр. Ком.

Мы говорим о «борьбе за власть», но мы не влагаем в эти слова никакого личного содержания. Личная борьба имела принципиальный, так сказать, безличный характер. Это был вывод из системы. «Осадное положение», на котором с такой энергией настаивал тов. Ленин, требует «твердой власти». Практика организованного недоверия требует железной руки. Система террора увенчивается Робеспьером. Тов. Ленин делал мысленную перекличку партийному персоналу и приходил к выводу, что железная рука — это он сам и — только он. И он был прав. Гегемония социал-демократии в освободительной борьбе означала, по логике осадного положения, гегемонию Ленина над социал-демократией. В таком контексте «борьба за власть» теряла свой личный характер, — она вставала, как последнее звено системы. Ее успех — был успехом системы. Тем гибельнее может он стать для Партии.

Мы подходим к моменту «назначения» съездом высших учреждений Партии. К этому времени отношения уже определились. «Большинство» (в 4 голоса) уже создалось. Вопрос о выборах получал для обеих сторон первостепенное значение, ибо в нем суммировалась и, так сказать, персонифицировалась принципиальная борьба между тактикой нормального конституционного уклада и тактикой осадного положения, закрепленного диктатурой.

Мы уже говорили о ряде частных собраний, на которых делались попытки достигнуть соглашения по вопросу о способах избрания и о личном составе Ц. К. — между двумя частями редакции и организации «Искры». Эти собрания выясняли лишь, что дело соглашения безнадежно, что разногласия должны быть перенесены на заседания съезда. Нужно сказать, что выборы редакции ни для кого не представляли вопроса. Утверждение старой редакции «Искры» подразумевалось само собою. Другое дело — выборы в Ц. К. Многие делегаты затруднялись и ждали «пароля». Мнение редакции и организации «Искры» имело бы решающее значение. Ожидая соглашения, мы не высказывали в частных беседах своих взглядов, несмотря на запросы многих товарищей. В это время другая сторона вела непримиримую агитацию против всех кандидатов, которых предлагала на «искровских» собраниях наша сторона. Когда мы это заметили, было уже поздно. «Большинство» было подобрано, закреплено и отделено от нас глухой стеной.

Накануне выборов происходило предварительное собрание «24-х голосов». Тов. Мартов письменно просил для себя, для трех других членов редакции (Засулич, Аксельрода, Отаровера) и для члена Группы Освобождения Труда тов. Дейча, разрешения присутствовать на этом собрании — и письменно получил отказ.

На другой день, товарищи, мы хоронили «Искру»… Резолюция об утверждении старой редакции, создательницы «Искры», была отклонена. Предложение о выборе редакции из трех лиц получило большинство 2-х голосов. Оставалось произвести выборы. Из 44-х присутствовавших голосов 20 отказываются от участия в голосовании. Результаты: тов. Плеханов — 23 голоса, тов. Мартов — 22 голоса, тов. Ленин — 20 гол., тов. Кольцов — 3 голоса*. Таким образом, тов. Мартов был избран враждебным ему большинством «твердых» — это была неизбежная дань той роли, какую тов. Мартов играл в «Искре». Кандидатура Мартова, была, следовательно, принята на том самом собрании 24-х голосов, куда тов. Мартов, как «мягкий», не получил доступа!

* Один из делегатов большинства, тов. Ц. стоял за единоличную редакцию; он, очевидно, отдал свои 2 голоса одному лишь тов. Плеханову. — Л.Т.

Тов. Мартов отказался вступить в комбинацию трех, искусственно созданную на развалинах старой редакции… Эта комбинация была для него неприемлема нравственно. Политически — она обрекала его на постоянное пребывание в меньшинстве. Кто знает литературную роль Мартова, тот согласится с нами, что суверенное «компактное большинство», поставившее Мартова в условия политической и нравственной невозможности работать для «Искры», преступно предало эту газету во имя идеи канцелярского централизма, воплощенной в «Совете». Отныне «Искры» нет, товарищи, об «Искре» можно говорить только в прошлом… «Совет», еще ничего не совершивший, «Совет», еще только вознамерившийся приступить к административному творчеству, куплен слишком дорогой ценой…

За тов. Мартовым отказался тов. Кольцов, который первым внес предложение об утверждении старой редакции «Искры». После этого отказа вносятся предложения: 1) произвести новые выборы, так как прежние не привели к должному результату; 2) назначить одного редактора; 3) ввиду новых условий — утвердить редакцию «Искры» в полном составе. Все три предложения отклонены. Принято предложение — предоставить Плеханову и Ленину составить редакцию. Меньшинству оставалось только напомнить тов. Ленину его речь о том, что 4 члена Совета могут не согласиться на пятом, что нельзя оставлять высшее учреждение партии «на авось»…

Техника выборов была как-бы нарочно приспособлена для того, чтобы довести эту неожиданную апелляцию к правам «демократии» в вопросе о назначении редакции до крайнего авантюризма. В самом деле. Для избрания не требовалось абсолютного большинства. Перебаллотировок не было. После отказа Мартова кандидатом был Кольцов, получивший 3 голоса. После его отказа, кандидатом мог оказаться любой из экономистов или оппортунистов — для этого нужно было получить только один голос. Может быть не было бы несправедливостью дать тов. Ленину этот урок. Но мы на это не пошли…

Так или иначе, редакция Ц. Органа, по недоразумению удержавшего славное имя «Искры» — один из двух «фокусов,» которые нужно было сделать компактному большинству, — была готова.

Оставалось перейти к выборам Ц. К-та. Решено было избрать трех лиц. Способ избрания — тайная подача записок. Каждый пишет три имени, какие найдет нужным. Тов. Мартов указывает, что такой способ не обеспечивает работоспособности коллегии. Допустим, что список, представляемый каждым и из 44 голосующих, комбинирует работоспособную тройку; но ведь выбранными могут оказаться лица из разных списков; три техника, три литератора… Во избежание этого необходимо голосование по открыто заявленным за несколькими подписями спискам кандидатов, сгруппированных в несколько троек. Этот способ пытались опорочить, как неконспиративный: нельзя объявлять открыто списки кандидатов. Точно в частных собраниях не перебирали всех возможных кандидатов!

24 голоса отклоняют предложение тов. Мартова. 24 голоса участвуют в голосовании. Остальные 20 отказываются от участия. Председателю поручено подсчитать голоса и объявить одного из выбранных товарищей. Возникает вопрос: объявлять ли количество голосов, поданных за каждого из трех членов Ц. Ком.? «Большинство» против этого. К сожалению, сюда нельзя привлечь конспирацию, которая послужила покровом для списка кандидатов, выработанная «большинством». Вопрос ставится на голосование, и съезд раскалывается пополам: «законспирировать» цифры хотят только 22 голоса: один из делегатов большинства с двумя голосами вотирует с меньшинством… Достаточно было, значит, одному делегату отступить — и нет победоносного большинства, разгромившего редакцию «Искры»! Таким образом, предложение о сокрытии результата голосований, направленное в исключение общего регламента съезда, не собрало большинства и было отклонено. Председатель назвал имя одного из членов Ц. К. и заявил, что все три члена избраны 24-мя голосами из 24 голосовавших — и это при тайном голосовании без объявления коллективных кандидатур! Так, товарищи, быль сделан 2-ой «фокус», употребляя счастливое выражение тов. Плеханова.

Остается выбрать «пятого» члена Совета. Ставится вопрос: объявлять ли после голосования имя избранного. Делегат N, один из большинства, предполагает, что следует объявить, так как пятый член Совета будет, конечно, «заграничный». Значит, это уже решено? — спрашивает кто-то из меньшинства. Но «компактное большинство» вотирует против объявления имени «пятого». Результаты выборов: в «пятые» выбран один товарищ 21-м голосом, 2 записки поданы пустыми, 1 — за другого товарища, 20 человек отказались от участия в голосовании.

Выборы закончены.

24 против 20! — «Истинные» искровцы против «коалиции»! Мы не будем делать перекличку «большинству»: кроме т.т. Плеханова и Ленина, мы не встретим там знакомых имен, связанных с революционным направлением в Российской Социал-демократии.

Скажем несколько слов о составе меньшинства. Нам много кололи глаза представителем Петербургской Раб. Организации, который вместе с нами воздерживался от участия в выборах Редакции, Ц. К. и «пятого» члена Совета. Будучи принципиальным противником централизма и идей «Искры» вообще, этот товарищ так же мало был склонен вотировать за всю редакцию, как и за ее часть. Если протест этого делегата против централизма выразился в той же внешней форме, что и наш протест против организованного издевательства над централизмом, именно, в форме отказа от участия в голосовании, — это, надеемся, не меняет дела. Впрочем, если иные политически щепетильные натуры не удовлетворятся нашим объяснением, мы прибавим охотно, что делегат Петербургской Рабочей Организации вотировал за ту формулировку § 1 устава, которую предложил тов. Ленин.

Во время выборов делегаты «Бунда» уже не присутствовали на съезде. При выработке устава они в большинстве случаев воздерживались от участия в голосованиях, только в одном или двух вопросах они поддержали нас против формировавшегося компактного большинства. Из этой поддержки пытались сделать «жупел», — вряд-ли с достаточным нравственным правом. Мы отлично понимаем, сколь многого не хватает в политическом отношении вождям «Бунда»; но никто не откажет им в том, чего не хватает большинству русских товарищей: в организационном опыте.

Идем далее. С нами были делегаты от Николаева, Крыма, Харькова, Горнозаводского Союза, Сибири (по два голоса), от Москвы, Ростова, Уфы и Одессы (по одному голосу). Все эти комитеты и организации в свое время признали «Искру» своим руководящим органом.

Вы знаете, товарищи, что группа «Ю. Р.» объединилась задолго до съезда с организацией «Искры». Резолюция о признании «Искры» Центр. Органом Партии была внесена на съезде группой «Южн. Раб.». Оба делегата «Группы» были с нами.

Вы знаете, товарищи, роль организации «Искры» в деле общепартийной работы вообще, и в подготовке II съезда Партии, в частности. Единственный делегат этой Организации, тов. Мартов (2 гол.), был с нами.

Группа «Осв. Труда» не нуждается, надеемся, в рекомендациях. Один из ее двух делегатов, т. Дейч, был с нами.

Редакция «Искры»… Две трети её, 4 члена из шести, были с нами. Увы, три — лишь с правом совещательного голоса! Такое право, по уставу созыва съезда, дано было нескольким видным деятелям Партии, не получившим мандатов.

Два члена Организационного Комитета*, товарищ Кольцов и один кавказский товарищ — все четыре с совещательными голосами — были с нами. К несчастию совещательные голоса, принадлежавшие «видным деятелям Партии», как т.т. Засулич, Старовер, Аксельрод, — имели лишь моральный, но не юридический вес, — и мы были побеждены.

* Из пяти человек Орг. Ком., присутствовавших на съезде, четыре были с меньшинством. — Л.Т.

Выше мы уже отметили, что один из делегатов большинства перешел после разгрома «Искры» на нашу сторону и тем уравнял «меньшинство» с «большинством». Нужно прибавить, что к концу съезда, именно в последний день его работ, несколько делегатов большинства держали себя уже не с надлежащей «твердостью». Этим объясняется, что во время последнего заседания, когда наспех принимались тактические резолюции, меньшинство уже оказалось большинством. Мы провели целый ряд резолюций (т.т. Аксельрода, Мартова и Старовера), некоторые — против оппозиции «большинства»; в резолюции т.т. Ленина и Плеханова мы, несмотря на их сопротивление, вносили коренные поправки. В комиссию (из трех лиц) по опубликованию протоколов (не ответственную ни перед Ц. К. ни перед Ц. О.) мы провели двух членов «меньшинства»… Оставалось только — для того, чтобы окончательно скомпрометировать вескость «компактного большинства», столь многое разорившего и ничего не создавшего, снова внести предложение об утверждении старой редакции «Искры», — или о переименовании Ц. Органа партии. Мы на это не пошли.

Таким образом, принятые Вторым съездом основные тактические резолюции можно называть «искровскими» (а это уже делалось) лишь в том определенном смысле, что большинство их выработано без ведома, а некоторые проведены против воли новой* редакции «Искры». Ясность никогда не мешает.

* Напоминаем, что доклад писался до восстановления старой редакции (без тов. Ленина). — Л.Т.

Таковы, товарищи, были результаты работ съезда во вторую его половину. Характер их упразднительный по преимуществу. Упразднена редакция, упразднен в сущности надолго Ц. К. И есть основание думать, что самой идее централизма — которая, казалось бы, выступала на съезде, как триумфатор на победной колеснице, — что и ей грозить серьезная опасность упразднения. Таковы результаты победы «твердых» искровцев и квалифицированных централистов!

Мы делали, товарищи, все, что могли. Мы отстаивали неприкосновенность старой редакционной коллегии «Искры», ибо — 27 — мы считали себя искровцами, а «Искру» мы знали только, как творение коллективного лица. Мы отстаивали независимость и самостоятельность боевого вождя Паргии, Центр. Ком., ибо мы себя считали централистами.

Но мы потерпели поражение, ибо в книгах судеб была предопределена победа не централизму, а эгоцентризму, нашедшему опору в покаянной психологии вчерашнего экономизма и кустарничества. Вот формула, в которой объяснение факта и историческое оправдание «победителей», — ибо, на наш взгляд, не побежденные, а «победители» нуждаются пред лицом Партии в оправдании.


«Большинство» 2-ой половины съезда проявило много «воли к власти»… над собою. Деяния «большинства» слишком ясно показали, что психологическую подкладку этой наизнанку вывороченной «воли к власти» составляло не развитое чувство партийной дисциплины, но чувство растерянности, как результат краха анархического кустарничества… «Придите володеть и княжить нами», — вот как можно формулировать настроение «большинства». Узкий практицизм, оказавшийся совершенно непрактичным, сменился полным недоверием к практикам и неосмысленной верой во всемогущество заграничной «редакции». Совершенно неприкрытое выражение эта вера отчаяния получила, впрочем, не на съезде, а далеко от него, у впадения Волги в Каспийское море, именно, в губ. г. Астрахани. Местный Комитет в своем представлении на съезд — к сожалению, оно не было прочитано за недостатком времени — предлагали, ввиду неустойчивости российских практиков, назначить Ц. К-ом Партии редакцию, которая и будет из-за границы править русской землей посредством агентуры. Таким образом, практически-руководящий Центр Партии должен был подвергнуться изгнанию за пределы отечества в интересах обеспечения своей принципиальности. И что же? Этот совершенно юмористический проект — стоит только вспомнить о Ростовских событиях, Кишиневском погроме, всеобщих стачках на юге! — лишь слегка замаскированный, получил в сущности на съезде санкцию «большинства». Ц. К., созданный Вторым съездом, является ничем иным, как агентурой в распоряжении Совета, который, в свою очередь, является лишь второй ипостасью редакции. Такого рода Ц. К. не станет, конечно, политическим вождем. От него нельзя ждать проявлений самостоятельной воли и самостоятельной мысли. Творческая работа предполагает свободную инициативу, которая может вести к «неповиновению». Роль Ц. К-та, по мысли Ленина, совершенно иная. Это — роль будочника централизма. Он «распускает» оппозиции и захлопывает двери партии. Демонстрируя перед съездом назначение Ц. К-та, тов. Ленин показал… кулак (мы говорим без метафор), как «политический» символ Ц. К. Не помним, занесена ли эта централистическая мимика в протокол заседания. Очень жаль, если нет. Этот кулак по праву венчает здание.

Когда некий писатель обвинял «Искру» в измене ортодоксии, а тов. Мартова характеризовал как «типичного экономиста», — он спекулировал, по справедливому замечанию тов. Плеханова, на «умственную бедность иных читателей». («Искра», № 43). На умственную бедность определенного типа — прибавим мы. На умственную бедность скомпрометированных бернштейнианцев и обанкротившихся экономистов, переживавших период ортодоксального покаяния.

Чем острее было сознание теоретического разврата и практического бессилия перед повелительными запросами политической жизни, — тем резче выступала чисто-формальная тенденция: сжечь все, что служило предметом поклонения, поклониться всему, что сжигалось. Слова: экономизм, оппортунизм влияют на такую психологию как гипноз. Упомянутый писатель сделал попытку использовать это сильнодействующее средство. Но — горе приходящим слишком рано! — Он не преуспел. Только на съезде вскрылось, что между подлинным оппортунизмом и «искризмом» pur sang стоить «мягкий», или «жирондистский» искризм. Покаянная психология пламенела готовностью. Ей был брошен пароль: «Отечество в опасности! Двери партии раскрыты настежь!» — Немедленно 23 редакции были взяты под подозрение. В ортодоксальной Горе начался процесс самопожирания. — «Отечество в опасности! Caveat consules!» — и тов. Ленин превратил скромный Совет во всемогущий Комитет Общественного Спасения, дабы взять в нем на себя роль «неподкупного» Робеспьера. Все, что стояло на пути, должно было быть снесено, — и тов. Ленин не остановился перед разгромом искровской Горы, только бы получить возможность чрез посредство Совета беспрепятственно насадить «республику добродетели и ужаса».

Диктатура Робеспьера через Комитет Общ. Спасения могла держаться только путем определенного подбора «верных» людей в самом Комитете, во первых, — и путем замещения всех выдающихся государственных должностей ставленниками «Неподкупного», во-вторых. Иначе, всемогущий диктатор неизбежно повис бы в воздухе. Первое условие было достигнуто в нашей карикатурной робеспьериаде упразднением старой редакции. Второе должно было быть обеспечено немедленно — определенным подбором лиц в первую тройку Ц. К-та, а впоследствии — пропусканием всех кандидатов через фильтр «единогласия» и «взаимной кооптации». Назначение всех прочих должностных лиц зависит от усмотрения Ц. К-та, а его собственная работа состоять под бдительным контролем Совета. Таков, товарищи, административный аппарат, который должен управлять республикой ортодоксальной «добродетели» и централистического «ужаса »…

Подобный режим не может быть долговечным. Система «ужаса» упирается в реакцию. Парижский пролетариат вознес Робеспьера, надеясь, что тот выведет его из нищеты. Но диктатор давал ему слишком много казней и слишком мало хлеба. Робеспьер пал и в падении своем увлек в пропасть всю Гору, а с нею — и дело демократии вообще.

И мы в настоящее время стоим перед той реальной опасностью, что неизбежное и притом близкое крушение ленинского «централизма» скомпрометирует в глазах многих русских товарищей идею централизма вообще. Слишком велики, непомерно велики были надежды, возлагавшиеся на партийное «правительство». Комитеты были уверены, что оно даст им людей, литературу, указания, средства. Между тем, режим, который, в интересах своего поддержания, начинает с изгнания целого ряда лучших работников литературного и практического дела, такой режим обещает слишком много казней и слишком мало хлеба. Он неизбежно вызовет разочарование, которое может оказаться роковым не только для Робеспьеров и илотов централизма, но и для идеи единой боевой партийной организации. Тогда хозяевами положения окажутся «термидористы» социалистического оппортунизма, и двери партии действительно распахнутся настежь…

Да не будет, товарищи!..


Два слова, вместо заключения.

«Заключение» написано для этой брошюры. В «Отчет» оно не входило. — Л.Т.

Съезд закончился. Делегаты разъехались по домам. «Тогда считать мы стали раны, товарищей считать»… Ран оказалось много, товарищей — мало; впрочем, — только на первых порах, когда гипноз «централизма» не начал еще рассеиваться — благодаря отчасти пропаганде «оппозиции», а главным образом — самопожирающей организационной «работе» «большинства»…

Созданная в двадцать четыре руки редакция оказалась нежизнеспособной. Тов. Мартов вышел из нее еще на съезде. Тов. Ленини — вдохновитель «реформы» — после съезда. Очевидно, руководящие литературные коллегии не создаются путем «голосований».

С выходом тов. Ленина из редакции, организационные взгляды «большинства» — поскольку речь идет о взаимоотношении центров — выворачиваются наизнанку. Впрочем, тут начинается новая, еще не написанная историей глава нашей партийной жизни…

Разумеется, организационным разногласиям с первого же дня стало тесно в рамках вопроса об отношениях Центрального Органа к Центральному Комитету. Перед Партией вырос целый ряд конкретных вопросов из сферы отношений Центрального Комитета к местным. И почти на все эти вопросы «оппозиция» давала и дает один ответ, а «большинство» — другой.

Точная формулировка и обстоятельная характеристика организационных взглядов «меньшинства» — задача ближайшего будущего. Пока же автор ограничится выпиской из своего реферата, написанная им два года тому назад»*.

* Автор был тогда совершенно отрезан от связей с практической и литературной работой. Он не был еще знаком с «Искрой» и не знал о работах ее русской организации. Брошюра тов. Ленина («Что делать?») тогда еще не появлялась. Реферат написан под влиянием отрывочных сведений о весеннем прибое 1901 г. Отправный пункт реферата таков: «Мы оказались, употребляя в сто первый раз это сравнение, в положении тех неопытных магов, которые посредством шаблонных приемов вызвали к жизни громадную силу, а когда понадобилось ею овладеть, оказались банкротами». Выход один: общепартийная организация с Центральным Комитетом во главе. Созванный ad hoc съезд не решает вопроса. Необходимо центр прежде создать, чем провозгласить. Таков ход мыслей этого ненапечатанного реферата. Автор часто и с веселым чувством вспоминает, что некоторые товарищи, находившие два года назад этот реферат «народовольческим» (ввиду его «недемократических» тенденций), ныне столь далеко ушли по пути «централизма», что автор «Отчета» кажется им зараженным «анти-централистическими» предрассудками. Так быстро идет наша родина по пути прогресса. — Л.Т.

«Если какая-либо из местных организаций, говорит реферат, откажется признать полномочия Центрального Комитета, то последний будет имегь силу (NB) и право не признавать этой организации. Он отрежет ее от всего революционного мира, порвав с ней сношения; он прекратить приток к ней литературы и других орудий работы, пошлет на поле ее деятельности свой отряд и, снабдив его всеми средствами деятельности, провозгласит его местным комитетом.

«Но такая “героическая” мера, говорит реферат далее, может иметь лишь исключительное приложение. Как общее правило, применение мер материальной репрессии явилось бы абсурдом: оно означало бы, что Центральный Комитет пытается плыть против общепартийного течения — мечта безнадежная!

«Если же Центр. Ком. будет обладать организационным тактом и пониманием задач движения, конфликты между ним и местными комитетами сделаются невозможностью, ибо, при нормальном развитии дела, распоряжения Центр. Ком. будут лишь формулированием общепартийных запросов… Зорко следя за тем, чтобы местные комитеты шли в ногу с Партией, Центр. Ком. будет однако воздерживаться от всякого вмешательства во внутреннюю жизнь местных организаций».

 

Как ни элементарны эти мысли, но теперь, в наше «централистическое» время, когда…, — их приходится печатать, по крайней мере, курсивом.


Отчет был уже прокорректировав мною, когда появилось отдельным изданием «Письмо в редакцию «Искры», написанное тов. Лениным в объяснение его выхода из редакции. Это очень странный документ.

Тов. Ленин жалуется на то, что меньшинство создало «подпольную (sic!) литературу, которая заполняет заграницу, пересылается по комитетам и начинает уже отчасти теперь возвращаться из России за границу». К этой «подпольной» (не подмётной ли?) литературе причисляется между прочим и «Доклад сибирского делегата». Что собственно хочет сказать этим тов. Ленин? Упрек ли это в том, почему «Доклад сибирского делегата» не был опубликован во всеобщее сведение? Но этого нельзя было сделать до объявления о съезде Партии. Или же тов. Ленин хочет указать на то, что Доклад распространялся лишь среди определенных групп и лиц? Но тогда не совсем понятно, на каком основании тов. Ленин цитирует в печати не предназначенный для неё документ? Далее. Хочет ли сказать тов. Ленин, что ему самому не приходилось прибегать к литературе того рода, которую он называете «подпольной»? И еще: если приходилось, то не считает ли он теперь, после того как он позволил себе цитировать «возвратившиеся» к нему документы «подпольной» литературы, обязательным для себя опубликовать свои собственные более или менее «подпольные» документы? Или же он просто готов признать право сделать это за «меньшинством»? Мы надеемся, что тов. Ленин даст нам надлежащие разъяснения.

Подпольная литература полна «забавнейших обвинений Ленина в «самодержавии», в создании Робеспьеровского режима казней (зис!)…» и пр. (стр. 6). Мы готовы порадоваться тому, что тов. Ленина «позабавили» «забавные» упреки подпольной литературы. Напрасно только он взял робеспьеровские «казни» всерьез. «Подпольный» Доклад сибирского делегата говорит о карикатурной Робеспьериаде. Она отличается от своего великого образца приблизительно тем же, чем вообще вульгарный фарс отличается от исторической трагедии. И мы готовы признать, что действительно нет ничего забавнее «самодержавия», никого не «держащего», и «казней», позволяющих казненным выполнять сложные партийные обязанности.

Тов. Ленин думает, или, по крайней мере, печатает, что организационные разногласия притянуты нами исключительно для того, чтобы «прикрасить позицию меньшинства и приемы борьбы за изменение личного состава центров»… Тов. Ленин не знает никакого «бюрократического централизма». Но зато он знает много козней, совершаемых «меньшинством» с целью пробраться в партийные центры… Всякий видит то, что ему дано видеть.

Но мы думаем, что в ближайшем будущем должна будет появиться брошюра, которая начнется так:

«В нашей заграничной социал-демократической литературе с некоторого времени ведется довольно странный для непосвященного читателя спор, предметом которого служить вопрос о том, существует или не существует в молодой русской социал-демократии направление, известное под именем бюрократического централизма. По мнению одной из спорящих сторон — напр. П. Аксельрода — такое направление не только существует, но, при известных условиях, может оказать очень вредное влияние на дальнейшее развитие нашей Партии. Другая сторона — тов. Ленин — не хочет согласиться с П. Аксельродом. Она думает, что его мнение лишено всякого основания.

«Человеку, стоящему вдали от внутренних дел нашей Партии, такой спор мог показаться неинтересным, тем более, что спорящие стороны выражались иногда полунамеками, понятными лишь для немногих. Но в действительности спор этот имеет большую практическую важность, и потому меньшинство считает нужным содействовать его решению опубликованием предлагаемого сборника материалов».

 

Может быть, тов. Ленин вспомнит, что именно так начинался Vademecum, посвященный «Рабочему Делу». Нам пришлось лишь заменить «экономизм» «бюрократическим централизмом», да еще вместо редакции «Раб. Дела» проставить имя тов. Ленина. Тов. Аксельрода нам заменять не пришлось. Он первый констатировал «экономизм», он же первый формулировал «забавные» упреки в «бюрократическом централизме». Прибавим еще, что дальнейшие события, как говорит Vademecum, дали «блестящее и непререкаемое доказательство проницательности и дальновидности П. Аксельрода».

А что же говорят в ответ на обвинения тов. Аксельрода товарищи из «Раб. Дела»? Они «утверждают, что их распря с группой “О. Т.” вызвана была не программными разногласиями, а тем, что эта группа не соглашалась ни на какие перемены в редакции. Такова их официальная правда».

«История повторяется»…

Тов. Ленин отрицает существование серьезных организационных разногласий. Он, очевидно, поторопился забыть все, что говорилось им самим на съезде Партии — о тактике «осадного положения» — и на съезде Лиги — о необходимости вышвырнуть из Партии бундофилов, рабочедельцев и южнорабоченцев…

Тов. Ленин отрицает разногласия. Но не думает ли он, что этим самым он обязывает себя объяснить пред лицом Партии, какие непринципиальные причины заставляли его требовать от съезда разгрома старой редакции? Теперь мы слышим от тов. Ленина, что, «по мнению большинства можно и должно проводить свои взгляды в Партии независимо от переделки личного состава центров». Но мы знаем. что сам тов. Ленин требовал «переделки личного состава центров», хотя, как оказывается, у него не было при этом никаких «своих взглядов», которые ему нужно было бы «проводить в Партии». Очевидно, при таком условии ультиматумы допустимы — «по мнению большинства»?

Тов. Ленин снова и снова говорит о коалиции «искровского» меньшинства с «неискровскими» элементами. Мы готовы искренно подивиться настойчивости тов. Ленина, — тем более, что сам он ведь не может не знать, что протоколы съездов Партии и Лиги не оставят камня на камне в его утверждениях. Кое-что в этом отношении может дать и настоящий отчет.

Да и что собственно значит на нынешнем языке тов. Ленина «искровец», «твердый», последовательный «искровец»?…

Мы лично долго блуждали в неведении относительно этого предмета, пока один из товарищей не просветил нас, сказав: твердый искровец, последовательный централист, это тот, кто строит свое миросозерцание на картезианском принципе: «Я утвержден Ц. К-том, следовательно, я существую»…

Что касается искровцев «мягких», т. е. не утвержденных и потому почти не существующих, то они представляют, по Ленину, не более, как «заграничный кружок». Оказывается, однако, что этот кружок бойкотирует Ц. О., препятствует мероприятиям Ц. К. и вызывает против своей «тормозящей всю работу дезорганизаторской деятельности» борьбу целого ряда комитетов партии. «Заграничный кружок», который тормозит «всю работу» Партии! Тов. Ленин нарушил в данном случае элементарные законы художественной меры.

Для того, чтоб восстановить в своем уме подлинные пропорции, читатель должен только вспомнить, что со съезда мы разъехались, как двадцать два и двадцать два.

Дочитав до конца «Письмо» тов. Ленина, озаглавленное: «Почему я вышел из редакции “Искры”?», всякий читатель непременно спросит: «Да почему же собственно тов. Ленин вышел из редакции «Искры»? И если этот читатель скомбинирует то, что дает ему «Письмо», он скажет себе так:

«Тов. Ленин боролся на съезде за “переделку личного состава партийных центров”. Принципиальных оснований для такой борьбы у тов. Ленина не было. Тем не менее он преуспел. Редакция “Искры” и Организационный Комитет были разгромлены. Но ближайшим результатом такого разгрома был выход самого Ленина из редакции. Ясно, что “тактика-план” тов. Ленина, руководившегося не принципиальными соображениями, страдала некоторыми недочетами, чего при таких деликатных предприятиях не должно быть. У тов. Ленина “сорвалось”. Это бывает. Но в таких случаях — умозаключает далее предполагаемый читатель — следует устраниться по возможности без шума и лишних беспокойств».

 

И рассуждая так, читатель будет прав.