Политические письма.

Картина патриотической Руси. Роль города. Выигрышная позиция реакции. Либеральные лозунги по сю и по ту сторону Вержболова. Фактическое самоустранение либерализма.

«Россия едина»… Впереди — с манифестом — царь, заплетающийся ногами в длинном хвосте собственного титула, а за ним в хаотическом энтузиазме русский «народ» — весь, всем стадом… Петербургское дворянство и харьковские студенты, таганрогское военное собрание и ростовские мастеровые, жители Новой Бухты и брянские гимназисты, святейший синод и чистопольские старообрядцы, — все готовы принести животы свои и достояние свое на защиту России.

Сверху донизу — все объединены чувством патриотического братства. Студенты качают офицеров, генералы целуют студентов, «изменники и гады», по уверению «Московских Ведомостей», «расползлись», «консерваторы», «либералы» и «реакционеры» дружно поют «Боже, царя храни», кишиневская еврейская община конкурирует в христианском всепрощении и в монархической преданности с Сувориным, Юзефовичем и Крушеваном*, дирекция казенного завода, строящего броненосцы, называет рабочих в патриотической прокламации «товарищами», царь величает отправляемых им на убой солдат «братцами»… Такова суздальская картина, которую рисуют патриотические простаки и газетные проходимцы. В этой картине много художественных «дефектов», но самый важный — полное отсутствие перспективы. Мы хотим восстановить ее для некоторых элементов картины.

* Юзефович — киевское подобие Крушевана, председатель местного Cоюза русского народа.

Крушеван, П. А. (1860—1909) — бессарабский деятель, крайний реакционер. Начал свою литературную деятельность в 1882 г. С 1897 г. издавал в Кишиневе газету «Бессарабец», отличавшуюся диким антисемитизмом. Организатор Кишиневского погрома. Имя Крушевана было синонимом самой черной, разнузданной реакции. В конце 1903 г. издавал не долго просуществовавшую газету «Знамя». Был выбран от Кишинева во 2 Государственную Думу. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

Но прежде всего обратим внимание на то поучительное обстоятельство, что главным, почти исключительным, полем картины является город.

В критические минуты политической жизни нашей «крестьянской», нашей «деревенской» России о мужике и о деревне почти совсем забыли. Патриотические адреса и денежные «даяния», извлекаемые земскими начальниками из «вверенного» им крестьянского населения, проходят почти незаметно, тогда как патриотический визг двухсот или трехсот студентов находит всероссийский, можно сказать — всемирный резонанс. Относительное политическое значение города и деревни вырисовывается — и для реакционных и для революционных стародумов — с замечательной яркостью. Налицо выступает тот несомненный факт, что организующая рука реакции шарит в тех же местах, которые посетила рука революции, что спешно вербуемые кадры царистской армии по необходимости рекрутируются не из целинных «мужичьих» пластов, а из политически взбудораженных масс городского населения. В приближающийся «судный день» судьбу России решит город.

Техника мобилизационной кампании патриотизма была подготовлена многочисленными прежними, более частными попытками реакции овладеть толпой и создать среди ее составных частей — студентов, рабочих, городской буржуазии — постоянные организованные ячейки, как опорные пункты дальнейших операций… В этом отношении патриотические демонстрации прибавили мало нового к московскому опыту монархического празднования 19 февраля или к практике антиеврейских погромов.

Что в последних событиях ново и чрезвычайно важно, так это та благородная позиция, на которую попала реакция.

Воинствующий шовинизм — одна из немногих форм политического идеализма, доступного еще сегодня силам реакции. Патриотические иллюзии, наиболее отдаленные от повседневных толчков жизни, позже других реакционных иллюзий разъедаются ее стихийной критикой, дольше других удерживаются в сознании массы… Патриотические лозунги были поставлены войной в порядок дня, — и реакция взыграла.

Те самые студенты-«антиобструкционисты», которые во время студенческих волнений жались к стене, те самые думские и земские гласные, которые решались проваливать школы и больницы преимущественно при закрытой баллотировке, те самые мещане, купцы, студенты и журналисты-юдофобы, которые были покрыты плевками общественного презрения после антисемитских вакханалий прошлого года, — теперь все оказались вынесенными на широкую улицу, вдвинутыми в самую гущу политических событий. Они дают улице лозунг, они поют первый голос в народном гимне, властно вызывают на улицу театральные оркестры, они во главе, они вожди, они герои…

А либерализм?

Большие события сшибли его с ног. Он привык к мелким схваткам. Он отваживался встречать реакционного врага законным, но дешевым свистом, когда враг выступал в явно позорной роли земского (в Твери) или уличного (в Кишиневе) громилы. Но теперь, когда вчерашний громила волной событий вознесен на выигрышную позицию выразителя патриотических «энтузиазмов» нации, — либерализм затрубил отступление.

Сила реакции сказалась в том, что ее лозунги — очень общие — в это время отвечают великому национальному событию — войне. Либерализм не нашел в своем арсенале ничего равносильного, ничего равноценного.

И не мог найти. Противопоставить лозунгам реакции можно только один единственный лозунг: Долой войну и ее виновника — самодержавие! Но это лозунг — революционный.

Сделав сперва попытку сохранить под цензурным прикрытием (цензура во многих случаях — непроницаемая броня либерализма!) вынужденный нейтралитет, либерализм не устоял на этой позиции под высоким давлением с обеих сторон. Тогда он решил (конечно, без сговора) подхватить всей грудью лозунг, данный реакцией. Поняв, — а понять было нетрудно, — что поднятый патриотическими хулиганами поход есть злейшая, энергичнейшая, ни перед чем не останавливающаяся травля либерализма, либеральное «общество» после минутного раздумья бросается вперед с диким криком: «Держите вора!» и… тонет в общем потоке. Одновременно оно спасает себя и — предает либерализм.

Разумеется, оно обольщает себя при этом тем, что борется с врагом его же оружием. Ему кажется, что сделав — «внешним образом» — лозунги реакции лозунгами «общества», более того — «народа», оно обезвредит их, лишит их первоначального, то есть реакционного, значения и может быть даже перетянет их, за неимением других, на службу либерализму.

И не только либерализм по сю сторону Вержболова*, но и либерализм «по ту сторону», либерализм штуттгартский поднялся до уровня событий. Г. Струве, в течение долгого времени систематически отклонявшийся влево, тоже оказался вышибленным налетевшей волной из седла. Он снова, — как в своей игре со славянофилами, — пытается дать лозунг, «ценный своей неопределенностью», лозунг, который не врезался бы резко диссонирующей нотой в шумный шовинистический хор.

* Вержболов (литовский Вирбалис) — город на границе с Пруссией. — /И-R/

Рядом с возгласом в честь «свободы» (политической?) г. Струве рекомендует кричать: «Да здравствует армия!» и «Да здравствует Россия!»

Какая армия? Армия ярославских «молодцов-фанагорийцев»*, армия златоустовских убийц**, армия, топчущая Польшу, армия, закрепляющая царские хищения на Кавказе? Или ему предносится армия, стряхнувшая с себя казарменный идиотизм и сдающая ружья революционной улице? Но если г. Струве думает об этом, если он верит в это, — тогда лозунгу: «Да здравствует армия!» должен предшествовать лозунг «Да здравствует революция!» Иначе г. Струве будет слишком напоминать иезуита, который, давая ложную клятву, про себя произносит частицу «не».

* «Молодцы-фанагорийцы». — В начале апреля 1895 г. на бумаго-прядильной фабрике Корзинкиных в Ярославле, в связи с понижением заработной платы, была объявлена забастовка. 17 апреля полиция арестовывает 15 главных «зачинщиков». Администрация немедленно вызывает полицию и находящиеся в городе 6-ю и 7-ю роты Фанагорийского полка. Во время стычки рабочих с солдатами, последним было приказано стрелять в толпу. В результате несколько рабочих было убито и ранено. Многие рабочие были преданы суду и приговорены к длительному тюремному заключению. Командир Фанагорийского полка Кулагин получил благодарственное письмо от самого Николая, отметившего «стойкость и хладнокровие молодцов-фанагорийцев». — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

** Речь идет о кровавой расправе, учиненной царским самодержавием в г. Златоусте 6 мая 1903 года. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

«Да здравствует Россия!» Но какая? Россия, наступившая сапогом на грудь Финляндии, Россия, штыками пришившая к себе Польшу, Россия, жадно протянувшая руку к Маньчжурии и Корее? Россия — историческая хищница? Или тут речь идет о той России будущего, которая признает за каждой нацией право на самоопределение? Если так, — тогда, вместо того, чтобы спекулировать на ложный патриотизм, который знает только одну — кровью и железом спаянную Россию, необходимо иметь (а если нет — добыть) политическую честность и политическую отвагу — выдвинуть другой лозунг: «Да здравствует свобода национального самоопределения!»

Но, нет, — «в настоящий трудный момент неуместны (!) и потому нежелательны (!) другие более острые и воинствующие лозунги» («Лист. Освоб.» стр. 2).

Это «в настоящий момент», когда вопрос о судьбе самодержавия вынесен на улицу самим самодержавием, — неуместны воинствующие лозунги!

Заигрывая с военным шовинизмом («да здравствует армия!» ибо «армия — вооруженный народ»), заигрывая с штатспатриотизмом («да здравствует Россия!»), штуттгартский либерализм хочет направить патриотический поток на колесо либеральной мельницы. Он не замечает, что у этой мельницы нет колеса, ибо она… ветряная!.. И патриотический поток несется мимо нее — на мельницу реакции…

Слишком ясно, слишком очевидно — почему. Так как армия не есть, как думает нелегальный либерализм, «вооруженный народ», но его искусственно дрессированная часть, вооруженная против народа; так как в международной игре военных сил в одной из ставок теперь является не честь государства, — как говорит легальный либерализм, — а честь его бесчестья, то есть самодержавия; так как войной затронуты не «национальные интересы», но интересы самого антинационального учреждения России, того же самодержавия, — то лозунги в честь России и армии, хотя бы и перенесенные на страницы либеральных органов, остаются верными своей реакционной природе, служат мобилизации темных сил и выполняют единственную миссию — развращения политической совести общества.

Выражая радостную уверенность в «нашей» победе — ибо «мы» сильны и богаты — официальное либеральное общество (думы, земство, пресса…) твердо знает, что мы бедны и слабы. Оно лжет, оно сознает свою ложь, и оно не может не понимать, что его по достоинству оценят и вверху и внизу. Посылая вслух патриотические проклятия Японии, общество снова лжет и лжет цинично, ибо втихомолку оно желает «нашим» войскам поражения, и — как увидим далее — не может не желать, так как именно на этом оно строит в настоящий момент все свои политические расчеты.

Какой урок!.. Либерализм, который последнее время пытался вдохновиться священным огнем на вершинах метафизики и религии, как будто только ждал критического момента, чтобы непосредственно с этих высот с головой окунуться в лужу политического предательства. «Умеренность обязывает», учило «Освобождение». Теперь мы видим, что умеренность обязывает — к политическому цинизму.

Не внушая большого доверия и уважения к себе соседу справа, реакционному вою которого он подражает, выбивая последние остатки доверия из соседа слева, революционный лозунг которого он не в силах поддержать, либерализм просто сбрасывает себя со счетов на весь критический период. Конечно, он выступит снова — либо к моменту новой временной реакции, если, вопреки всем вероятиям, переживаемый нами политический подъем, не найдя исхода и утомившись внутренней работой, снова разобьется на дробные политические трения; — либо только к моменту окончательного подведения итогов… И либерализм силится ускорить наступление этого торжественного момента, своей лицемерной патриотической лояльностью стараясь облегчить самодержавию душевную драму «сближения».

Но и с точки зрения голого «подведения итогов» — либерализм беспощадно обворовывает свое будущее.

Полтора года тому назад Антон Старицкий («Освоб.» № 7) советовал земским либералам «не спешить учесть свое первородство». Этот совет можно бы теперь повторить с удвоенной энергией. Именно «в настоящий трудный момент», когда так туго приходится врагу — мы говорим конечно о самодержавии, а не об Японии, — ясный и нетрусливый политический расчет должен был бы заставить либералов повысить энергию своего оппозиционного давления, выдвинуть «более острые» и «более воинствующие» лозунги и уж во всяком случае не торопиться с учетом своего первородства… Но они не ждут — и они не вольны ждать: их неудержимо влечет по уклону их собственная классовая тяжесть, а сзади их подгоняет мятежная революционная волна.

Им не терпится, и в этом — свидетельство того, что либерализм разлагается прежде, чем успел сложиться. Близорукий и тупой, он разделяет судьбу немецкого либерализма, основные черты которого он несет в себе.

А эти черты таковы.

«Немецкая буржуазия развивалась так лениво, трусливо и медленно, что в тот момент, когда она враждебно противостала феодализму и абсолютизму, она увидела, что ей самой враждебно противостоят пролетариат и все фракции буржуазных классов, интересы и идеи которых родственны пролетариату… Оппозиционно настроенная к обоим и нерешительная по отношению к каждому из своих противников, врозь взятому, потому что она всегда видела — одного впереди, другого позади себя; с самого начала склонная к предательству народа и к компромиссу с коронованным представителем старого общества, потому что она сама уже принадлежала к старому обществу… без веры в себя, без веры в народ, брюзжа против верхов, дрожа перед низами, эгоистичная на оба фронта и сознающая свой эгоизм… не доверяющая своим собственным лозунгам, с фразами вместо идей, запуганная мировой бурей и ее же эксплуатируя… пошлая за отсутствием оригинальности и оригинальная в пошлости — барышничая своими собственными желаниями, без инициативы, без веры в себя, без веры в народ, без мирового исторического признания… без глаз, без ушей, без зубов, без всего…» (К. Маркс).

— такою являлась немецкая либеральная буржуазия около 1848 года… А «самобытный» дух нашей истории ничего не нашел нужным прибавить к этим чертам. Из них и нужно исходить, уясняя себе линию поведения современного русского либерализма. Какие перспективы открываются перед ними? Каждый новый день политической жизни толкает самодержавие далее по его пути, накопляет недовольство в массах и, таким образом, заостряет противоречие, все более и более уменьшая возможность «мирного обновления» и увеличивая за счет этой возможности исторические шансы революции, — а, вместе с тем, перенося центр тяжести с буржуазной оппозиции на революционные массы, в первую голову — на городской пролетариат. Отсюда — политическое суеверие либерализма, его жадные надежды на вмешательство чего-то третьего — случая, судьбы…

Является война. Либеральная буржуазия приветствует ее, как мессию. Война должна взять на себя ту задачу, выполнить которую у оппозиции нет энергии, отказаться от которой нет возможности. Как? Тут открываются два пути.

Первый путь, это — колоссальный погром извне, повторение Севастополя. Крах военного «могущества» скомпрометирует весь правительственный персонал, более того, — самый режим. Неизбежное следствие отсюда — необходимость правительственного обновления, а единственное средство обновления — обращение к «обществу».

Не исключена возможность и другого более «планомерного» пути. Прийти к полному внешнему разгрому самодержавие может лишь исчерпав все возможности победы, а значит — доведя до высшего напряжения все силы и средства государства. Но максимальная степень такого напряжения — если отвлечься от общего хозяйственного положения страны — определяется объемом общих интересов, связывающих правительство с обществом. Взяв от последнего все, что можно было взять, и даже сверх того, самодержавие, прежде чем расшибить свою преступную голову об англо-японский бронированный кулак, может попытаться расширить поле соприкосновения правительственных интересов с интересами «общества», т.-е. заинтересовать господствующие классы в успехах правительственного предприятия в целом, поставив его, в той или другой части, под их контроль. На либерально-канцелярском жаргоне это значит «призвать к участию в правительственных трудах земские силы страны». Незачем, разумеется, говорить, что такого рода «призыв» будет означать не энергичную ликвидацию пришедшего к банкротству государственного хозяйства, а лишь внесение в него некоторых коррективов. Но незачем, пожалуй, и разъяснять, что класс, «с самого начала склонный к предательству народа и к компромиссу с коронованным представителем старого общества», ни на что больше и не посягает. И он не только не пытается отрезать монархическое правительство с его авантюрой от всего общества, наоборот, с дряблым пафосом говорит о «нашей» войне, «наших» успехах, о «нашем» миролюбии и о вероломстве «нашего» врага. Буржуазные инстинкты подсказывают оппозиции необходимость не наносить ударов тем фетишам, которые называются «национальной честью», «национальной славой», «национальным делом», которые играют по отношению к интересам господствующих классов роль добрых исторических гениев — не только при крепостническом абсолютизме, но и в самой свободной из демократий. Эти националистические иллюзии, переходящие в народное сознание со страниц школьных учебников, с церковной паперти, с ораторской трибуны, со столбцов буржуазной прессы, позволяют господствующим классам поддерживать в народе необходимое душевное равновесие в то время, когда фискальный аппарат — во имя колониальной политики — тянет из народа жилы щипцами милитаризма. Останавливаясь сегодня с лицемерным уважением перед образами националистической мифологии, либеральная буржуазия обнаруживает этим, что она не решается плевать в колодезь, из которого ей еще не раз придется утолять свою жажду. «Да здравствует Россия!» и «Да здравствует армия!»

Да, пасуя пред патриотической вакханалией, оппозиция обнаруживает не только полицейский страх, она повинуется смутному голосу классового инстинкта. Но сознательный голос классового интереса требует от нее немедленного и активного участия в политическом размежевании общественных сил. Это противоречие непримиримо, — оно коренится в историческом положении буржуазии. Практический выход из противоречия определяется степенью ее политического разложения. В данном случае степень так высока, что либерализм пришел к необходимости самоустранения… пока что. Из страха пред силами революции он уступает им место.

Т.

«Искра» № 60, 25 февраля 1904 г.