Наша «военная» кампания.

«Искра» № 62, 15 марта 1904 г.

Россия экзаменуется — так можно бы назвать переживаемые дни. Орудием испытания в руках истории служит война. К экзамену привлечены все общественные силы. В первую голову, конечно, ответ держать пришлось самодержавию — ответ по части его финансовой мощи, популярности его предприятий в народе, подвижности и гибкости его правительственного аппарата, расторопности и честность его административного персонала.

Ответ пришлось держать либералом — по части их «государственной мудрости», оппозиционной настойчивости, гражданской доблести и… политической порядочности…

Ответ приходится держать и социал-демократии, партии революции, — по части её боевой подготовленности, революционной предприимчивости и принципиальной выдержанности её политической агитации.

Россия экзаменуется… С треском проваливается самодержавия, либералы просят у истории отсрочки, чтобы ещё «подготовиться», — а социал-демократия?

Работа социал-демократии — в данном случае, как и в других — сводится к разоблачению несостоятельности сил реакции в одной области, либеральной оппозиции — в другой.

Политический угол зрения социал-демократии — критический по существу, и можно сказать, что социал-демократия ровно в той мере хорошо выполняет свою политическую обязанность, в какой проводит в сознание пролетариата понимание того, как плохо выполняют свою работу все другие общественные организации и партии.

Если социал-демократия недостаточно полно, разносторонне и глубоко или просто неправильно ведёт свою политически-обличительную кампанию, это значит, что она недостаточно полно, то есть не по надлежащей линии отмежёвывает пролетариат от буржуазного общества. А именно в этом — смысл её существования.

Труднее всего, разумеется, противопоставить пролетариат левому флангу буржуазии, который, точки зрения литературного представительства, может быть распределён между «Освобождением» и «Революционной Россией».

«Освобождение» рассматривает самодержавие, как антинациональное учреждение, современную политическую борьбу, как тяжбу нации с царизмом, войну, как антинациональное предприятие. И это верно, — если только прибавить, что речь идёт о буржуазной нации, таящей в себе и открывающей на каждом шагу непримиримые противоречия, если только помнить, что одна часть нации готовит себя к диктатуре над другой частью тем, что в критический момент покидает оппозиционные посты.

«Революционная Россия» говорит не иначе, как о борьбе «рабочего класса» против «самодержавно-буржуазных устоев». На первый взгляд — прямая противоположность с точкой зрения «Освобождения». Но если принять во внимание, что «Революционная Россия» впихивает в рабочий класс и крестьянство и интеллигенцию, что она, далее, не соглашается считать буржуазией: во-первых, себя, во-вторых, либеральных земцев и думцев, то окажется, что из буржуазной нации ею вычитаются только те реакционные, финансовые и промышленные слои капиталистов, которые присосались к самодержавию и играют роль паразитов на теле паразита. Всё же, что сверх того, парадирует под видом антицаристской и антибуржуазной России, в которой пролетариат утопает так же бесследно, как и в единой нации г. Струве.

Как же извлечь его?

К этой задаче можно подходить различно.

Во-первых, «по поводу» данной войны можно говорить о войне, как продукте классового строя общества вообще. Можно указывать на Японию, где война, являясь несомненно национальным предприятием, сохраняет в то же время в полной мере свой антипролетарский характер… Нам, ввиду нерасчлененности наших общественных отношений, не раз приходилось при помощи примеров из сферы отношений западно-европейского пролетариата к западно-европейской буржуазии отделять наш пролетариат от нашей буржуазии, от нашей буржуазной демократии. То же можно и должно повторить и теперь. И, разумеется, такая позиция, принципиально правильная, несравненно выше того вульгарного японофильства, которая там и сям прорывается в революционных кругах. Но нечего, конечно, и думать, что лозунги, полученные путём аналогии, могут приобрести широкое и притом действенное политическое значение. Они сохраняют исключительно свой пропагандистский характер — для единиц и десятков из того класса, на руководительство которым мы претендуем. Конечно этого мало.

Можно — и это делается, и это должно делаться — все наши демократические лозунги ставить под началом наших социально-революционных лозунгов: свобода, как средство, — социализм, как цель. Но, разумеется, в каждой прокламации этого делать нельзя, — это свелось бы к простому социалистическому доктринёрству, выродилось бы в шаблон, — как и вырождается на самом деле — и потеряло бы всякое значение. И, разумеется, эти социально-революционные лозунги, как не имеющие сейчас никакого актуального значения, не побуждающие ни к каким непосредственным действиям, не могут поспевать в популярности и влиятельности за лозунгами демократическими, во имя которых масса сейчас выходит на улицу. В худшем случае, — который несомненно чаще всего оказывается налицо — лозунги демократический и социалистический (Долой самодержавие! Да здравствует социализм!) сливаются воедино и порождают такое представление, что уничтожение самодержавия равносильно введению социалистического строя.

Можно, далее, политически отделять пролетариат от буржуазии, хотя бы практика пролетарской политики и не выходила из лозунгов либерализма и демократии. Возможность такого отделения создается каждый раз, когда либерализм уклоняется от активной поддержки тех или иных боевых очередных лозунгов, — не потому, что эти лозунги принципиально несовместимы с либерализмом, а потому, что либерализм оказывается фактически несовместимым с собственными принципами. Социал-демократия должна уметь повернуть каждое явление вокруг его оси так, чтобы на нём отразился не только противоправительственной, но и антиреволюционный и антипролетарский характер либерального поведения. Такие политические качества либерального общества, как половинчатость, неопределённость, нерешительность и склонность к предательством, — в настоящий момент, когда предъявляется спрос на качества совершенно обратного порядка, — хотя и затрудняют в высшей мере дело демократии, но облегчают и до известной степени упрощают задачи классового самоопределения пролетариата. Другой вопрос — окупается ли политически это «облегчение». Но никто не предлагает нам выбора. Факты приходится брать, как они даны. Нужно только уметь вывести из них политическую мораль и к этой морали приобщить массу.

Можно, наконец, применить и ещё один метод: уродовать каждое событие применительно к потребностям «строго классовой» политики.

При столь широко распространённом у нас чисто формалистическом понимании политических задач партии обращаются чаще всего именно к этому последнему методу. Живой классовый критерий превращается в мёртвый и мертвящий шаблон (прокламации везде, всегда и по всякому поводу дают только один совет: свергнуть самодержавие и буржуазию), — либо — что в сущности одно и то же — в прокрустово ложе на котором каждое явление не анализируется, а обтёсывается Ad usum Delphini, для употребления пролетариата. В результате — физиономия события оказывается совершенно искаженной, политический лозунг — доктринёрски безжизненным, а классовая позиция, во славу которой всё это проделывается, сдаётся без боя. Как это происходит, мы сейчас увидим на живых образцах: именно таким образом большинство наших комитетов ведёт свою агитацию по поводу войны. Выпускаемые комитетами прокламации могли бы быть без изменений переведены на японский язык для политического вразумления японского пролетариата, а это, разумеется, величайшее их осуждение, ибо война России с Японией совсем не то, что война Японии с Россией. Коренное различие в позиции воюющих сторон, которое должно определить характер всей нашей военной компании, выяснялось «Искрой» уже не раз. Со стороны Японии — это война буржуазной нации за условия для буржуазного развития, то есть дальнейшего расширения капиталистической эксплуатации. Со стороны России — это война самодержавного правительства, ставшего в непримиримое противоречие с условиями буржуазного развития нации. Отсюда — разница в политическом настроении общества воюющих стран: искренний и напряженный национально-патриотический подъём широких социальных кругов Японии — и полный «антипатриотизм» либеральных и демократических слоев нашего общества.

Благодаря этому в протесте японского пролетариата против войны слышится лишь чистая классовая нота: пролетариат — против всего буржуазного мира. В таком же протесте российского пролетариата ещё нет непременного классового содержания, — есть только содержание демократическое: пролетариат, который хочет положить конец милитаризму и колониальной политике, и либерализм, который хочет только подчинить милитаризм и колониальную политику своему контролю, — одинаково осудят нынешнюю «антинациональную» войну.

Чтобы не ограничиться ссылкой на «Освобождение», укажем на Петербургскую группу демократов, которая спрашивает в выпущенной ею печатной прокламации: каков может быть интерес России в занятой на Дальнем Востоке позиции? — И отвечает:

«Ответ может быть только один — такого интереса нет… Это разъяснялось не в нелегальных листках, а во всей легальной печати, всё общество явно было настроено против преступной авантюры»…

И здесь то именно и начинается для нас трудность и сложность задачи: на пути обще-демократического протеста против войны найти колею самостоятельной политики пролетариата.

К сожалению, громадное большинство партии, — от Центрального Комитета до небольшой Прибалтийской группы, печатающей свои прокламации на плохом гектографе, — справляется с этой трудностью крайне упрощенными средствами. ЦК находит, «что интересы алчной буржуазии, интересы капитала, готового продать и разорить свою родину в погоне за прибылью, — вот что вызвало эту преступную войну», а Прибалтийская группа уже прямо заявляет, что Николая «принудили воевать с Японией наши каждодневные кровопийцы, фабриканты и другие капиталисты».

Усматривая за войной — со стороны России — «интересы алчной буржуазии», ЦК не решается, однако, игнорировать различия общественно политического характера двух воюющих сторон. И потому оказывается, что со стороны Японии за войной стоит не «алчная буржуазия», а пятидесятимиллионный народ… который борется за настоятельно необходимые в его (?) глазах условия свободного национального развития. Кому это предоставляет ЦК говорить от имени японского народа? Очевидно всё-таки «алчной японской буржуазии». Ибо японский пролетариат в войне видит борьбу не за условия свободного национального развития, а за условия дальнейшего закабаления труда капиталом. И мы думаем, что сознательный японский пролетариат правильнее оценивает войну, чем японская буржуазия, отзыв которой ЦК приводит как мнение японского «народа».

Екатеринославский комитет находит, что «эта губительная война ведётся всецело (!) в интересах буржуазии»…

Петербургский комитет пишет, что война ведётся исключительно в интересах капиталистов и послушного им правительства, желающих даже силой оружия удержать за собой на Дальнем Востоке рынки для сбыта своих товаров.

Отметим, что в других прокламациях Петербургский комитет стал на правильную точку зрения. Прокламация «Война началась!» говорит: «Этой войной мы обязаны только нашему самодержавного правительству. Ни в одной стране, пользующейся политической свободой, немыслимо возникновение такой безумной войны… Даже господствующие классы, классы капиталистов, не позволили бы правительству пуститься в такую опасную и бессмысленную игру». Улучшение замечается и в последней прокламации Одесского Комитета. — Л.Т.

Полесский Комитет живописно изображает, как российский купец перестал находить сбыт своим товарам и ударился по этому случаю «в горькие слёзы», и как батюшка-царь не забыл о купце и решил добыть для него новые рынки на Дальнем Востоке.

Та же ошибка, осложнённая некоторыми роковыми выводами, составляет содержание двух прокламаций Одесского Комитета: «Японцы ли наши истинные враги и с кем следует воевать?» и «Кто наш враг?»

Сказав все, что следовало о «рынках» для русской буржуазии, первая прокламация заключает: «Теперь вы поняли, кто ваш истинный враг? Враг этот — это буржуазия. Но она не одна. Её поддерживает наше самодержавное правительство… В других странах сам народ через своих представителей в парламенте решает: воевать или нет, с кем воевать, когда воевать? Правительство там не смеет ни одной копейки народных денег тронуть для войны, ни одного человека не смеет послать в бой, пока народ не разрешит этого. Ничего подобного у нас нет: шайка придворных и высших чиновников во главе с царем решает вопрос о войне и мире, решает судьбу сотни тысяч людей, распоряжается сотнями миллионов народных денег. И это опять-таки для того, чтобы угодить буржуазии».

Таким образом оказывается, что война затеяна самодержавием «для того, чтобы угодить буржуазии». При политической свободе буржуазии лишена возможностей себе так «угождать», ибо все дела решает «сам народ». Но если так, то очевидно, что наша буржуазия должна сойти с ума, прежде чем стремиться к политической свободе. Иначе сказать: группы и классы стремящиеся к политической свободе, не могут принадлежать к буржуазии. Но ведь именно это политическая «идея» и составляет сущность писаний «Вестника Русской Революции» и «Революционной России». И именно на основании этих писаний мы причислили «соц.-рев.» к неспособной познать себя буржуазной демократии. Не придётся ли Одесскому комитету, если «Искра» укажет ему например, на «Освобождение», ответить ей бессмертными словами «социалиста» Новобранцева: «Нечего сказать, нашли буржуазию!» («Рев. Рос.», № 32). Не придётся ли?

Московский комитет, разъяснив, что война есть продукт соперничества из-за рынков между русским фабрикантом и японским буржуа, поясняет: «Пока государственная власть находится в руках буржуазии, она всегда будет употреблять эту власть для достижения своих целей в ущерб интересам трудящихся слоев населения. Особенно проявляется это у нас, где власть сосредоточена в руках самодержца — царя…»

Мы очень боимся, что наш Московский комитет, на взгляд которого в современной войне «особенно проявляется» зло того порядка, когда государственная власть находится в руках «всей буржуазии», должен будет в интересах логики прийти к выводу, что ближайшая революция, к которой Московский комитет готовит московских рабочих, вырвет политическую власть из рук буржуазии и передаст её в другие руки — в чьи же собственно? И не права ли опять-таки «Рев. Россия», которая учит, что ближайшая революция будет не чисто буржуазной, даже антибуржуазной — ибо будет … «политической», «демократической» и даже «социальной»?

Николаевский комитет имел насчёт войны «свои» верные и надёжные мысли — о рынках и об интересах буржуазии. № 56 «Искры» механически вдвинул в сознание Николаевских товарищей новый порядок мыслей. Пришлось эти два порядка соединить: «рынки и буржуазию» — для социализма, «антинациональную авантюру самодержавия» — для политики. Связь социализма с политикой установлена очень просто. Приводится фраза из «Искры» (правда, без указания источника), её сменяет соображение об интересах «воинствующей буржуазии», потом снова неоговоренная выдержка из «Искры» и снова «ортодоксальная» отсебятина. И так — в несколько слоев. От этого прокламация похожа не столько на прокламацию, сколько на слоеный пирог.

Отдельные слои этого своеобразного произведения имеют чрезвычайно подозрительный характер. Так, например, сравнивая самодержавную Россию с странами, которыми «направляют капиталисты», Николаевский комитет говорит: «Там, ища выхода в расширении рынков внешних для сбыта своих товаров, стараются (!) и внутри страны сделать возможно больше для подъёма благосостояния массы населения, там не только выкачивают, но и заботятся (!) о дальнейшем наполнении, принимаются меры для облегчения налогового бремени и переложения его на имущих, для поднятия образовательного уровня населения, для широкой помощи массе неимущего населения…» И всё это совершается, как видите, теми кто ищет «внешних рынков для сбыта своих товаров».

«Да ведь это уже бернштейнианство!» воскликнет социал-демократ, знающий о бернштейнианстве кое-что сверх того, что против этой болезни редакцией «Искры» изобретена, а вторым съездом Партии принято «ортодоксальная» программа. И от этого социал-демократа Николаевские товарищи могли бы узнать, что можно говорить прозой, совершенно не подозревая этого.*

* Может быть тем же самым пером, которым написана цитированная прокламация, два члена Ник. комитета — это уже самые «непримиримые» — пишут редакции «Искры», что не станут перепечатывать её прокламаций, как бы хороши они ни были и как бы осязательно ни чувствовалась недостаточность общего руководства — дабы не потакать дезорганизаторам. Мы не понимаем точки зрения этих товарищей. Казалось бы, что величайшую дезорганизацию в сознании пролетариата совершает именно Николаевский комитет, дающий несоциал-демократическое освещение событий. Если Николаевский комитет не хочет своей несоциал-демократической агитацией заменять социал-демократическую, чтобы не популяризовать несимпатичного ему члена ЦО своей партии, — на этот конец ведь у него оставалась возможность перепечатывать листки и статьи, не указывая источника, к чему он уже прибег в цитированной прокламации. — Л.Т.

Таким образом, основной недостаток «военных» прокламаций, а значит и всей агитации — неумение связать интернациональные задачи российского пролетариата с условиями его национального положения, или, как мы формулировали выше, — неумение найти на пути общедемократического движения колею самостоятельной политики пролетариата.

Это лишь частный пример пасования перед тем вопросом, постановка и освещение которого составляет задачу последних статей П. Б. Аксельрода. К сожалению, те товарищи, мысль которых, как мышь в мышеловке, беспомощно суетится на квадратном вершке организационно-уставных деталей, не только не пытаются теоретически и практически искать решение задачи, но и не пробуют её поставить.

Они просто игнорируют «антинациональный» (не только антипролетарский) характер войны, видят в Маньчжурии и Корее рынок, в котором одинаково заинтересованы японская и российская буржуазия, уравнивают на бумаге соотношение государственной власти и общественных классов в России и в Японии и думают, что это именно означает творить классовую политику. А между тем, это только значит отрекаться от неё. В самом деле. Чтобы «отделить» пролетариат от буржуазии, мы выставляем всё буржуазное общество виновником войны. Этим самым каждый протестующий против войны получает возможность «выписаться» из буржуазного общества. А соц.-рев., имитирующие нашу терминологию, уже совершенно сливаются с нами. Таковы результаты «строго выдержанной классовой политики».

«Экономисты» говорили, что буржуазная демократия есть фантом, и даже не задумывались над тем, как отделиться от неё. «Политики» признали буржуазную демократию за реальность и, чтобы покрепче размежеваться с нею, стали валить на неё все политические преступления — даже те, против которых она борется в собственных интересах. Выигрыш выходит небольшой, потому что буржуазная демократия, торжественно признанная реальностью, всё-таки остается как бы фантомом: она совершенно не подходит под свои «статейные списки» и отличить её для пролетария, воспитанного (?) «политиками», будет так же трудно, как и для пролетария, прошедшего школу «экономистов»…

Казалось бы, мы мыслим безукоризненно: «…Частная собственность на средства производства… Конкуренция… Анархия… Перепроизводство… Необходимость внешних рынков… Интересы буржуазии… Война!..»

Самые «ортодоксальные» слова, мы произносим их с самыми «ортодоксальными» намерениями и, к удивлению своему, слышим, что кто-то повторяет их за нашей спиной. Это — «соц.-революционеры». Они тоже выучили назубок многие социалистические лозунги и обороты.

Например, Киевский комитет «Партии Социалистов-Революционеров», который знает все эти слова — буржуазия, классовые интересы, социализм, — говорит в своей прокламации: «Эта война — война из-за интересов правящих классов, все выгоды от неё достанутся на долю этих классов», — сообразно с чем киевские «социалисты-революционеры» заканчивают свою прокламацию лозунгом: «Долой самодержавие! Да здравствует социализм!»

Оказывается, что в таком остром боевом вопросе они анализируют (если можно тут говорить об анализе), как мы, делают те же выводы, что и мы, дают те же лозунги, какие даем мы, учат тому же, чему учим мы… Не потому, что они стали на материалистически-классовую точку зрения, а потому, что мы сошли с неё, подменив её шаблоном. Но нас это не пугает. Мы убеждены, что если только исправить некоторые маленькие недостатки организационного механизма, то история даже при самой большой суматохе не спутает нас с «социалистами-революционерами», не посмеет свалить нас в одну кучу с революционной буржуазной демократией.

Но к лицу ли нам на самом деле такая уверенность? Мы уже видели выше, как «увяз коготок» у Московского комитета, у Одесского, у Николаевского и у некоторых других очень влиятельных организаций. И увяз, разумеется, не в тех пунктах, по которым даны решения «раз навсегда»: не в вопросе о диктатуре пролетариата (её мы признаем все, хотя и смешиваем иногда с диктатурой над пролетариатом), не в вопросе о терроре, а в таком пункте, которого никак нельзя предусмотреть «раз навсегда» — в умении политически ориентироваться в ходе событий.

Что есть у Партии, что ей дано прошлым периодом, в частности, «Искрой» периода борьбы с экономизмом и с «соц-рев.» — так это стремление отмежеваться от буржуазной демократии. «Врат адовых» Партия боится искренно. Очень искренно опасается она подчинения пролетариата либеральной буржуазии. Но как «это» происходит и какими мерами от «этого» застраховать себя, — по этим вопросам мысль Партии только скользит. И опасения и боязнь имеют чрезвычайно поверхностный характер и удовлетворяются совершенно формальными решениями.

Товарищи искренно «ненавидят» оппортунизм и во всякое время готовы придать его огню и мечу.

Но где они ищут его?

Всюду и везде: в параграфах, в примечаниях, заглядывают даже под лавку… только в собственное сознание они не согласны заглянуть, несмотря на все наши настояния. А между тем, единственно лишь марксистская самокритика, вместо «ортодоксального» самодовольства, пышущего теперь из всех пор объединённой Партии, могла бы, действительно, помочь в борьбе с оппортунизмом. Ибо — и это нужно понять — у нас в Партии теперь едва ли возможен оппортунизм как система мышления, но он вполне возможен как «система» недомыслия. Революционный период, который мешает нашему оппортунизму принять законченные политические формы, мешает в том же и революционному течению в социал-демократии. Требования революционного момента наскоро заостряют на «централистический» лад самое примитивное полусоциал-демократическое содержание политической психологии… Все члены Партии оказываются подстрижены под строго классовую скобку, все бряцают ортодоксальными шпорами, все щеголяют мундирами самого «централистического» покроя… Но на поверку, эти централистические мундиры оказываются у некоторых сшитыми из самых различных лоскутов: лоскут экономизма, лоскут социалистического доктринёрства, лоскут вульгарного радикализма…

Да, таково положение дел. Из него должен быть выход. Из него не может не быть выхода. Одно из средств выхода — в энергичном политическом руководстве работой местных комитетов, — не в том преимущественно административном «руководстве», которое многим, слишком многим товарищам рисуется как ряд беспощадно наступательных актов, — разумеется, не по отношению к ним самим, ибо себя они считают, к сожалению, непогрешимыми, — нет в систематическом идейном руководстве революционной практикой, в указаниях и разъяснениях со стороны более опытных в политическом отношений товарищей. Слишком уж это простой метод «руководства» и «контроля» — выбросить за борт тех товарищей, которые говорят рабочим, будто капиталисты в Западной Европе «не только выкачивают, но и заботятся о дальнейшем наполнении», или тех товарищей, которые заодно с «социалистами-революционерами» пишут, что наша государственная политика выражает интересы «всей буржуазии» и таким образом совершенно лишают смысла — признаваемое и ими — причисление «социалистов-революционеров» к буржуазной оппозиции. Слишком это простой и неэкономный метод — выбрасывать: ибо выбросив, нужно же кем-нибудь и заменить!

Нет, не выбрасывать, а разъяснять! Прежде всего разъяснить этим товарищам, что, по точному смыслу их собственных организационно-тактических взглядов, им самим следовало бы оказаться вне пределов “строго выдержанной” соц.-дем партии; затем объяснить им, что напрасно они считают себя застрахованными от бернштейнианства тем, что не читали Бернштейна; разъяснять им время от времени, что оппортунизм прокрадывается не столько в «щели» организации, сколько в щели политического сознания; разъясняя это, вкладывать по возможности палец в их собственные язвы; разъяснять им далее, — и по возможности на конкретных политических актах, — что гарантию устойчивости Партии нужно искать в её базе, в активном и самодеятельном пролетариате, а не в её организационной верхушке, которую, незаметно для пролетариата, революция может нечаянно смести своим крылом, как историческое недоразумение…

Если все это делать — и делать и изо дня в день, настойчиво, умно, тактично, со знанием дела, — тогда можно надеяться, что мы, хотя и не прыгнем, разумеется, выше собственной головы, но сделаем крупный шаг в деле ликвидации переживаемого ненормального периода: во-первых, освободимся от ортодоксальной самоуверенности и от вздутого «централистического» бахвальства, во-вторых, приблизимся к замене к квази-марксистской схоластики материалистическим политическим анализом, в-третьих, будем искать в игре событий политических средств — отделять пролетариат от буржуазии, вместо того, чтобы искать технически-организационных средств — отделить себя от пролетариата.

Это большая, трудная и в значительной мере чёрная работа. Но её нельзя обойти, через неё нельзя перескочить. Только на этой работе может связать себя с партией и развиться в действительную величину партийный центр. Пока это нет — жалкими и оскорбительно неуместными кажутся столь частые теперь речи о «призыве к восстанию», о «революционной диктатуре»…

И мы не сомневаемся, товарищи, что если бы в этой истинно политической работе была проявлена со стороны партийного центра широкая инициатива — вся партия, как один человек, тронулась бы ему навстречу!

Т.

«Искра» № 62, 15 марта 1904 г.