Нечто о судьбах марксизма в России.

(К 25-летию существования «Neue Zeit».)

«Die Neue Zeit» 2 октября 1907 г.

Настоящий очерк представляет собой авторизированный перевод статьи в юбилейном (первом октябрьском) номере журнала К. Каутского «Die Neue Zeit». — /И-R/

Русская социал-демократия имеет долгую идеологическую «предысторию». Если считать со дня основания Группы Освобождения Труда, наша партия существует почти 26 лет. Таким образом она ровесница «Neue Zeit».

Наиболее частый упрек, который делали русской социал-демократии со дня её рождения, это тот, что она смотрит на русскую жизнь сквозь немецкие очки, а русская самобытная философия давно уже выработала пословицу: что немцу здорово, то русскому смерть. В основе упрека насчет немецких очков лежит несомненный факт огромного влияния немецкой партии на русскую социал-демократию. Но само это влияние было возможно лишь потому, что «немецкие очки» построены по законам интернациональной оптики классовой борьбы, что позволяло им тем не менее, разумеется, быть превосходным орудием для исследования самых мелких и ничтожных насекомых, выросших на «чисто немецкой» почве.

Одним из сильнейших органов немецкого влияния была «Neue Zeit». Если б правящие силы нынешней Германии обладали в какой бы то ни было мере чувством национальной чести, он* должны были бы гордиться этим колоссальным политическим влиянием. Какой, в самом деле, ничтожной даже в чисто количественном отношении является вся работа гакатистов по присоединению славянских областей к «немецкой культуре» в сравнении с тем, что совершила и совершает в этой сфере «Neue Zeit».

В этих беглых строках я не думаю дать историю воздействия германской партии на русскую. Я ограничусь тем, что выделю один критической момент, непосредственно пред-революционный период второй половины 90-х годов. Марксизм играл у нас в России совершенно своеобразную роль. Суть в том, что мы — страна без традиций Как капитализм не застал у нас организованного ремесла, а главным образом бессильное деревенское кустарничество, так марксизм в идеологической сфере не застал у нас никаких серьезных традиций мелкобуржуазной демократии, если не считать выродившегося народничества. Более того. Как капиталистические предприятия впервые только вызвали у нас к жизни многие отрасли ремесла и мелкой торговли, так и марксизм сам стал орудием идеологического самоопределения мелкобуржуазной интеллигенции.

Под перекрестным влиянием нашей исторической отсталости и разложения демократии на западе наша интеллигенция воспитывалась на голом отрицании капиталистической культуры. В её душе всегда жил Бакунин, один из тех российских оптимистов, которые, по выражению Маркса, нападали на западную цивилизацию, чтобы прикрасить собственное варварство.

Но развивавшийся капитализм постепенно приспособлял интеллигенцию для своих нужд. Он создавал таким образом все более и более резкое противоречие между её объективной ролью и теми предрассудками, которые она считала своим миросозерцанием. Идеологическая ликвидация стала в конце концов неизбежной. И её орудием явился — марксизм.

Вульгарный капиталистический либерализм типа Евгения Рихтера не мог стать орудием освобождения нашей дореволюционной интеллигенции от иллюзий её мессианистического самобытничества. Для этого он слишком вонял конторской книгой и несгораемой кассой. Ей нужны были перспективы, моральное облачение, идейные эмпиреи — золотой мост для её политического отступления.

И удивительное дело! — это все ей дал марксизм.

Он исходит из критики народничества, как революционной романтики, устанавливал неизбежность и историческую прогрессивность капиталистического развития и приводил к выводу о неизбежной замене капитализма коммунизмом. Интеллигенция усвоила марксизм именно за то, что он открывал пред ней историческую перспективу с капитализмом на первом плане, с социализмом в голубой дали. Таким образом, расцвет русского литературного марксизма с половины девяностых годов — это звучит парадоксально, но это так!—означал примирение совести части русской интеллигенции с общественной ролью наемных рабов капитала.

Но капитализм формировал кадры не только «умственных», но и «физических» рабочих. И марксизм нашел скоро свою подлинную аудиторию на фабрике. В то время как в марксистских» журналах велся ожесточенный спор, весь построенный на схоластическом комментировании «Капитала», нужны ли нам внешние рынки, в рабочих кварталах велась широкая агитация молодыми социал-демократами. И чем больше марксизм сливался с борьбой рабочих масс, тем неудобнее он становился, как идейное облачение, для интеллигенции. С капитализмом она примирилась, как с действительностью. С социализмом, как с идеалом. Ока не умела и не хотела мириться только с мелочью: с живой практикой классовой борьбы. Немецкий ревизионизм явился на помощь русской интеллигенции, чтоб освободить ее из испанских сапогов «немецкого» марксизма.

Вся та куча оговорок, сомнений, ограничений и смягчений, которая составляет сущность чисто-отрицательной теоретической работы т. н. критических социалистов, нашла и по ту сторону Эйдкунена своих пророков, переводчиков, компиляторов и учеников. Книга Бернштейна составила для них событие. Они громогласно заявили, что были бернштейнианцы еще до критического выступления Бернштейна. В этом им можно поверить.

Но русский ревизионизм и ревизионизм немецкий — явления разного типа. Немецкий возник на основе глубоко развитой классовой борьбы. Все, что для ревизионистов в Германии было объективно возможно и субъективно желательно, это — обломать или хоть притупить острые углы теории, чтобы таким образом облегчить своей эклектической совести участие в повседневной работе социал-демократии. Возможность примирения с буржуазные миром была для них упразднена всем политическим развитием Германии, начиная с выступления Лассаля. Вследствие этого их реализм, который так много шумел о себе, получил довольно бескорыстный, платонический характер.

Совсем иначе обстояло дело у нас. С рабочим классом марксистская интеллигенция была связана только идеологически. Ревизионизм ей нужен быль не для того, чтобы иметь возможность дальше ковылять за пролетариатом, а для того, чтобы сейчас же отделиться от него. Как беглый каторжник отбрасывает в сторону камень, которым он разбил свои цепи, так и русская интеллигенция скоро снесла на чердак те ревизионистские книжки, который придали ей смелости перерезать сопдал-демократическую пуповину. Не социализм, сомневающейся в самом себе, нужен был ей, — а ни в чем не сомневающийся либерализм. Не критическая критика, а позитивная система. Нечто императивное — во что бы то ни стало! Через голову Бернштейна она перешла к Канту, и Ренану, Ницше, Христу, даже к господину профессору Штаммлеру. Поистине можно сказать что в течение одного-двух лет её душа умудрилась переночевать во всех идеологических приютах мировой истории. Но — увы! положительной системы она не нашла. Слишком поздно явилась она на свет божий. Кроме того, марксизм, из источников которого она пила, отравил её политическую жизнерадостность. До сегодняшнего дня шатается она с места на место, блазированная, с презрительной миной, критикует налево, критикует направо, не зная по совести куда ей приткнуться. Жалкое, достойное всяческих сожалений существование!

К концу девяностых годов положение определилось в том смысле, что критический «социализм», всеми корнями переплетавшийся с либерализмом, овладел всей прогрессивной прессой и превратил ее в орудие борьбы с молодой социал-демократией. Загнанные в подполье, в большинстве своем юноши, русские социалисты не могли быть достаточно вооружены; чтобы отвечать ударом на удар своим противникам, располагавшим формальным образованием, досугом и полной коллекцией европейских опровержений марксизма. Более, чем когда бы то ни было, почувствовали русские социал-демократы в те дни свою связь с революционной Германией, где тогда в теоретической плоскости разыгрывалась борьба вокруг вопроса: социализм или реформизм?

Непосредственно эта борьба имела для нас, пожалуй, даже более острое значение, чем для немецких товарищей. Под идеологической формой марксизма и его «критики» у нас шла историческая борьба между слагавшейся социал-демократией и стремившимся обнаружить признаки жизни либерализмом за историческое право владения, интеллигенцией, а через аее и пролетариатом. Если наша партия отвоевала у буржуазна™ общества добрую долю революционной интеллигенции и поставила ее на службу двину рабочего класса, то мы этим в огромной мере обязаны той идейной кампании, в центре которой стояла «Neue Zeit». Без преувеличения можно сказать, что дрезденская резолюция был для нас авторитетным удостоверением нашего права на историческое существование…

Революция придала формированию политических партий лихорадочно быстрый темп. Так как роль ревизионизма в России, как пестуна либеральной партии, на памяти у всех, то доступ ему в ряды социал-демократии оказался на ближайшее будущее прегражден.

Выросшее отсюда господство марксизма над коллективной мыслью партии обещает стать её огромным преимуществом. Правда, марксизм не может возместить недостатка политического опыта. Партия не может спекулятивно перенести себя через противоречия, выросший из её политического бытия. Она должна изжить их практически. Это не легкий и не безболезненный процесс.

Но каждый новый день революционной истории, которую мы проделываем, наполняет, формулы марксизма живым содержанием, Таким образом, кроме объективного единства классовой борьбы, на которую партия опирается, она в муках непрерывных трений вырабатывает субъективное единство метода…

…И еще одно слово благодарности по адресу «Neue Zeit» в заключение этих строк.

Еще до начала русской революции, когда многие европейские товарищи, по причинам, который легко понять, не брали русских социал-демократов всерьез, считая их безобидной сектой, представительницей интересов русской партии пред лицом европейского социализма всегда была «Neue Zeit». Во время революции она была с нами и за нас не только в период наших побед, но и в моменты наших мнимых или действительных поражений.

В тех случаях, когда резонеры и школьные педанты сделали себе из мировых событий революции предлог для морализирования по адресу русской социал-демократии, когда либеральные пошляки утверждали, что мы не имеем ничего общего с разумной, законной, достойной уважения, парламентарной тактикой социалистических партий Европы, в то время как наша реакционная пресса кричала, что мы только анархисты, напялившие на свои преступные плечи честный немецкий социал-демократический мундир, мы могли всегда с полной уверенностью открыть книжку «Neue Zeit» и бросить с её страниц нашим обвинителям в лицо гордые слова: с германской социал-демократией мы — плоть от одной плоти и кровь от одной крови!

Н. Троцкий.