Судьба русской революции.

Статья первая.

Лев Троцкий в 1908 году поместил ряд своих статей в журнале Р. Люксембург под общей рубрикой «Судьба русской революции». Взгляды обоих марксистов на перспективу революции, в частности, на теорию «перманентной революции» были, хотя и не тождественными, но весьма близкими. Троцкий и Люксембург оба стояли на левом фланге РСДРП и II Интернационала; оба полагали, что рабочий класс возглавит будущую русскую революцию, поведет за собой крестьянство и приступит к разрешению главных задач так называемой «буржуазно-демократической» революции — иначе революции не будет.

Соглашались между собой они также в необходимости объединить партию. В августе 1911 г. Люксембург даже заметит:

«Единственный путь спасти единство — это осуществить общую конференцию из людей, посланных из России, ибо люди в России все хотят мира и единства, и они представляют единственную силу, которая может привести в разум заграничных петухов».

Итак, в своем польском журнале Люксембург с радостью предоставляла место главному «объединителю» в РСДРП — Льву Троцкому.

— Искра-Research.

Пытаясь разгадать загадку, которую представляют в настоящее время политические судьбы России, либеральная мысль, чуждая всякого социального анализа, ищет исторические прецеденты. Она все еще вращается на одном месте: вокруг реставрации Бурбонов и победе прусской контрреволюции после 1848 года. В первом случае речь идет о перспективах Июльской революции [1848 г.], выводе, которым она стремится превзойти правительство, во втором случае — о лихорадочном росте социал-демократии за счет либерализма — выводе, которого она боится сама. Впрочем, это не мешает скрытому в глубине души неверию в собственные исторические аналогии и надеждам на собственные чудеса. В поисках философского камня, который мог бы кровавые слитки царизма превратить в чистое золото парламентаризма, кадеты по инициативе Милюкова аплодируют в Думе Столыпину, а в ответ на это столыпинская банда депутатов хлопает кадетов по физиономиям. Не требуется семи пядей во лбу, чтобы понять, какой тип хлопков более эффективен. Не будучи даже слишком захваченным чувством национальной гордости, можно смело сказать, что краткая история русского либерализма беспримерна в истории буржуазных государств с точки зрения проявленной им внутренней расточительности и концентрированной тупости. С другой стороны, нет сомнений, что ни одна из предыдущих революций не поглотила такую массу народной энергии и не дала таких ничтожных результатов. С какой бы точки зрения мы ни рассматривали случайности, всегда бросается в глаза несомненная связь между небытием буржуазной демократии и «бесплодием» революции.

«Бесплодие» русской революции, которая, между прочим, породило снова необходимость издавать социал-демократическую прессу за границей, является, на наш взгляд, — скажем так, опережая дальнейшие выводы, — обратной стороной ее затянувшегося характера. Наша революция буржуазна в силу своих непосредственных задач, но не имеет такого буржуазного класса, который мог бы возглавить народные массы, сочетая свой социальный вес и политический опыт с их революционной энергией. Эти массы, угнетенные и предоставленные сами себе, вынуждены создавать политические и организационные предпосылки, необходимые для победы, в суровой школе суровых столкновений и жестоких поражений. Другого пути у них нет.

I.

Возглавляя либеральную сферу, кадетская партия образовалась в 1905 году путем объединения Союза земцев-конституционалистов с Союзом освобождения. В либеральной фронде земцев лежало недовольство землевладельцев меркантилизмом государственной политики. Союз освобождения объединил те интеллигентские элементы, которым общественное положение и связанное с ним благополучие мешали встать на путь революции. Земская оппозиция всегда показывала свое трусливое бессилие, и высочайший безумец сказал ей горькую правду, когда в 1894 году назвал ее политическими желаниями «несбыточными мечтами». С другой стороны, привилегированная интеллигенция, находящаяся в прямой или косвенной зависимости от государства, реакционного капитала и либерального помещика, не была способна развивать серьезную политическую деятельность.

Со своего происхождения Конституционно-демократическая партия сочетала немощь с бессилием. Это было совершенно ясно продемонстрировано радикальным поворотом в стремлениях дворянства — под влиянием деревенских беспорядков — в пользу старой власти. Либерализм был вынужден со слезой на глазах покинуть поместья, в которых он фактически играл только роль подкидыша, и искать приют на своей исторической родине, в городах. Петербург и Москва, если судить по результатам трех избирательных кампаний, стали цитаделью кадетов. И все же русский либерализм, как показывают его жалкие поступки, не вышел из состояния небытия. Почему?

«Третье сословие нашего времени, — писал в 1900 году будущий вождь либеральной партии, — формируется из самых разнообразных элементов русского прошлого и содержит в себе те факторы, которые создали культурные силы современной Европы: мощь капитала и мощь знания». (Милюков: «Очерки истории русской культуры», ч. 1., стр. 202).

Эта мысль вводит нас в самую суть вопроса. Социальным субстратом буржуазной демократии, а также движущей силой революции было в Европе третье сословие, ядро которого состояло из городской ремесленной и коммерческой мелкой буржуазии и мелкобуржуазной интеллигенции. Вторая половина XIX века была для нее роковым периодом. Развитие капитализма не только сокрушило ремесленную демократию на Западе, но и помешало ее формированию на Востоке.

Европейский капитализм встретил в России «кустаря» и не дав ему возможности отделиться от сельского населения и стать ремесленником, раздавил его сразу фабрикой. В то же время он превратил наши старые, архаичные города — в том числе и Москву, эту «большую деревню» — в центры современной промышленности. Пролетариат — без ремесленного прошлого, без традиций и цеховых суеверий — был сосредоточен в огромных массах. Во всех главнейших отраслях промышленности крупный капитал без всякой борьбы вырвал почву из-под ног мелкого и среднего капитала. Излишне сравнивать Петербург или Москву с Берлином или Веной 1848 года, который еще даже не мечтал ни о железной дороге, ни о телеграфе, а мануфактуру с 300 рабочих считал колоссальным предприятием. Но поразительным является тот факт, что российская промышленность по своей концентрации не только выдерживает сравнение с европейскими странами, но далеко даже превосходит их. Вот некоторые данные, которые можно использовать в качестве иллюстрации:

 

  Австрия всего раб. Россия всего раб.
Предприятия (51—1000 раб.) 6334 993.000 6334 1.202.800
Предприятия (более 1000 раб.) 115 179.876 458 1.155.000

 

Данные по: Osterreichisches Statistisches Handbuch. Wien 1907, стр. 229.; А В. Погожев: Учет численности и состава рабочих в России С.-Петербург 1906, стр. 46 и сл.

 

Предприятия (51-1000 руб.) Предприятия (выше наа 1000 руб.) Austrja1) (статист. 1902) Количество до-количество рабочих предприятий 6.334 993.000 115 179.876 Россия -) (статист. 1902) Количество до-количество рабочих предприятий 6.334 1,202.800 458 1,155.000

Мы исключили из сравнения предприятия, в которых работает менее 50 рабочих, поскольку данные о них в России крайне ошибочны. Но и эти две строки статистики указывают на колоссальное преимущество российской промышленности над австрийской с точки зрения концентрации промышленности. Равные результаты мы получим и тогда, если использовать для сравнения не только малоразвитую в этом отношении Австрию, но и такие прогрессивные государства, как Германия и Бельгия. На этот вопрос также проливает яркий свет сравнение прибыли, которую приносят различные категории торгово-промышленных предприятий в России:

 

  число собственников в % сумма прибыли в млн руб. в %
С прибылью от 1 тыс. до 2 тыс. руб. 37.000 44,5 56 8,6
С прибылью выше 50 тыс. руб. 1.400 1,7 291 45,0

 

 

Другими словами: около половины всех предприятий, приносящих каждую тысячу рублей дохода, дают менее 110 от общей суммы избыточной стоимости, тогда как на 160 всех предприятий приходится почти половина всей избыточной стоимости.

Приносим извинения за небольшое отклонение от политики в сторону промышленной статистики. Но даже эти немногочисленные данные говорят нам о том, что вытекающий из отсталости российского капитализма его характер необычайно обострил противоречия между полюсами буржуазного общества — капиталистами и рабочими. Последние занимают не только в социальной экономике, не только в составе городского населения, но и в экономике революционной борьбы то место, которое в Западной Европе занимала буржуазия, происходившая из цехов и гильдий. У нас нет того барского мещанства, которое рука об руку с молодым пролетариатом брало штурмом феодальные Бастилии. Разрозненная деревенская домашняя промышленность, или упадок ремесел северо-западных губерний государства, с одной стороны, различные группы либеральных профессий, находящиеся в рабской зависимости от государства или капитала, с другой, не могут вправить в русскую буржуазную демократию недостающий ей позвоночник. Историческое пророчество Милюкова оказалось столь же фантастическим, как и последующая его тактика: третье сословие не сформировалось в России; его место заняли капиталистические классы. Отсюда и эта хлюпкая, рабская природа русского либерализма. Хотя мелкая буржуазия всегда и везде была бесформенным телом, но в период своих лучших исторических дней ей удалось развить большую политическую энергию. Когда же безнадежно отсталая буржуазная демократия повисает над пропастью классовых противоречий, скованная дворянскими традициями и профессорскими суевериями, рожденная под звуки социалистических проклятий, не решающаяся мечтать о влиянии на рабочих и лишенная сил завоевать крестьянство через голову пролетария, тогда эта несчастная демократия становится кадетской партией. Пожалеем ее: история не оставила ей другого выбора.

II.

Вместе с промышленными функциями ремесленной демократии российский пролетариат взял на себя и ее задачи — задачи, но не методы и средства. Буржуазная демократия имела к своим услугам весь штаб официальных общественных организаций: школы, университет, городские управы, прессу, театр. Насколько велико это преимущество, доказал нам тот факт, что даже наш болезненный либерализм автоматически организовался и имел в своих руках готовый аппарат, когда наступило время для тех действий, которые он мог себе позволить — эру резолюций, петиций и предвыборной конкуренции. Пролетариат не получил никакого культурного наследия — политическую организацию и прессу ему предстояло создавать в пороховом дыме революционных боев. Эту трудность он преодолел блестяще: период наивысшей интенсивности его революционной энергии, конец 1905 года, был одновременно и периодом подъема боевой прессы и великолепной классовой организации в виде Совета рабочих делегатов. Но это было лишь более легкой частью задачи: рабочим приходилось преодолевать не только инерцию собственной дезорганизации, но и организованную мощь противника.

Правильным пролетариату методом революционной борьбы оказалась всеобщая стачка. Несмотря на свою относительно небольшую численность, российский пролетариат держит в зависимости от себя централизованную машину государственной власти и огромную массу концентрированной промышленной силы. Это обстоятельство дает стачке ту силу, перед которой абсолютизм был вынужден снять головной убор в октябре 1905 года. Но вскоре стало ясно, что стачка ставит только проблему революции, но не решает ее.

Революция — это прежде всего борьба за государственную власть. Стачка же, как показывает анализ и как подтверждает развитие, является средством давления на существующую власть — поэтому кадетский либерализм, который в своих требованиях никогда не выходил за пределы данной конституции, санкционировал всеобщую стачку как средство борьбы, а пролетариат как раз в тот момент, когда признал её недостаточность, сказал себе, что пересечение её границ неизбежно. Гегемония города над деревней, промышленности над сельским хозяйством и в то же время передовая форма русской промышленности, отсутствие той сильной мелкой буржуазии, по отношению к которой рабочие всего лишь вспомогательный отряд, — все это делало пролетариат главной силой революции и ставило его непосредственно перед проблемой завоевания государственной власти. Схоласты, считающие себя марксистами только потому, что они смотрят на мир сквозь очки, на которых нарисован Маркс, могут сослаться на любое количество текстов в доказательство того, что для политического правления пролетариата еще «не время» — реальный рабочий класс России, класс, который под руководством чисто классовой организации в 1905 году вступил в единоборство с абсолютизмом, причем большой капитал и мещанская демократия играли роль секундантов справа и слева, пролетариат во всей своей тактике, во всем своем революционном развитии был поставлен перед задачей захвата государственной власти; встреча с глазу на глаз, противостояние пролетариата с армией стали неизбежны. Результат зависел от поведения армии, а поведение армии — от ее состава.

Политическая роль рабочих в государстве несравненно больше, чем их численность. Это показал ход событий, и это проявилось позже на выборах во Вторую думу.

Свои классовые достоинства — техническая подготовка, интеллект, способность к солидарным действиям — приводят рабочих также и в казармы. Во всех революционных выступлениях армии главную роль играл опытный солдат-сапер, или артиллерист, родиной которого является не деревня, а город. В военно-морских восстаниях первое место занимало машинное отделение: пролетарии, составляя лишь меньшинство в составе экипажа, имели в своей власти корабль, держа в руках двигатель — сердце линкора. Но в армии, основанной на всеобщей и обязательной военной службе, колоссальное численное превосходство крестьянства в государстве находит свое естественное выражение. Армия механически преодолевает производственную раздробленность крестьянина, а из главного его недостатка, политической пассивности, делает свое главное достоинство.

При своих выступлениях пролетариат в одних случаях не обращал внимания на пассивность деревни, в других он опирался на ее стихийное недовольство. Но когда борьба за государственную власть стала вполне реальной повесткой дня, то оказалось, что решение этой задачи находится в руках крестьянина —не того крестьянина, который уже осознал искусство разгрома дворянских поместий, и не того, который впоследствии послал радикальных представителей в Думу, а того крестьянина, составлявшего массу русской пехоты.

В декабре 1905 года русский пролетариат расшибся не из-за своих ошибок, а по причине, гораздо более реальной — из-за штыков крестьянской армии. Правда, некоторые стратеги в наших рядах считают, что сам факт столкновения пролетариата с солдатскими штыками был главной ошибкой. Хотя у нас мало желания использовать аргументы «цитат», однако мы позволим себе процитировать следующие строки:

«…в революции, как и на войне, в высшей степени необходимо в решающий момент все поставить на карту, каковы бы ни были шансы. История не знает ни одной успешной революции, которая не подтверждала бы правильности этих аксиом… Поражение после упорного боя — факт не меньшего революционного значения, чем легко выигранная победа… Бесспорно, во всякой борьбе тот, кто поднимает перчатку, рискует быть побежденным, но разве это основание для того, чтобы с самого начала объявить себя разбитым и покориться ярму, не обнажив меча?..

«В революции всякий, кто, занимая решающую позицию, сдает ее, вместо того чтобы заставить врага отважиться на приступ, всегда заслуживает того, чтобы к нему относились как к изменнику».

 

Эти слова написал Карл Маркс («Революция и контрреволюция в Германии»).*

* Долгое время эту работу Фридриха Энгельса приписывали К. Марксу. — /И-R/

Л. Троцкий.