Из партийной прессы.

«Przeglad Socyal-demokratyczny» № 2, апрель 1908 г.

Следующая статья Троцкого была редакцией помещена в раздел журнала, где обсуждалась пресса братских партий. Здесь Троцкий язвительно критикует правый поворот основной группы меньшевиков (Мартов, Дан, Плеханов и др.) в их газете «Голос социал-демократа». Перевод с польского сделан нашей редакцией.

— Искра-Research.

Что «показала» революция?

«Факты будут существовать независимо от того, нравятся они нам или нет». Этой цитатой из письма Энгельса начинает тов. Дан свою статью «Пролетарий и русская революция» («Голос социал-демократа» № 3, стр. 4).

Основная мысль статьи состоит в том, что русская революция не только не привела к «пролетарской диктатуре» или диктатуре пролетариата и крестьянства, но и «неопровержимо продемонстрировала всю утопичность такого рода взглядов». Эту же мысль преподает тов. Дан более подробно, хотя, увы, отнюдь не так «неопровержимо», в двух тетрадях «Neue Zeit».

Автор не оставил надежды на решающую победу революции и переход государственной власти в руки прогрессивных общественных классов. Однако не пролетариату полагалось, по его мнению, стать наследником завоеванной революцией власти. Поскольку революция, которую мы переживаем, является буржуазной революцией, а в буржуазном обществе хозяином положения является город, только городская буржуазная демократия способна довести революцию до конца и, следовательно, из ее победоносных рук получить власть. И все же тов. Дан не может не заявить о немощи русской буржуазной демократии. Он находит только, что «слабость русской городской мелкой буржуазии и ее неумение взять в свои руки дело освобождения буржуазного общества, не только не является благословением русской революции, дающим пролетарскому государству возможность захватить государственную власть при таких социальных условиях, которые созрели только для господства буржуазии, но, наоборот, является ее проклятием, одной из причин ее временного провала». Прекрасно. Пусть будет так.

Мы привыкли, правда, думать, что сила и слабость мелкой буржуазии находятся в обратной зависимости от силы и слабости пролетариата; что последний всегда и везде развивается и крепчает за счет первого; что господство в России крупной промышленности, обрекающее мелкую буржуазию на слабость и небытие — параллельно создает условия для колоссальной роли пролетариата в революции. Мы так думали. Если тов. Дан думает иначе, если он хотел бы видеть равный расцвет сильного прогрессивного ремесла и крупной промышленности, или могучей революционно-буржуазной демократии, основанной… на классовом антагонизме сосредоточенного капитала и пролетаризации труда — такие желания могут показаться нам фантастическими, даже наивными… А впрочем, мы готовы смириться и с ними.

Правда, мы только что слышали от Энгельса, что факты имеют обыкновение существовать независимо от того, нравятся они нам или нет, — то есть мы имеем право ожидать, что слабость мещанства не исчезнет только потому, что тов. Дан считает ее «проклятием», а не «благословением». Правда, что сам Энгельс далее говорит, что «чем больше мы сможем освободиться от вопроса наших симпатий и антипатий, тем более способными мы будем выносить справедливое суждение о самих фактах и их последствиях». С другой стороны, мы не можем требовать от тов. Дана отречения от своих симпатий и антипатий. Мы с ними смирились. Мы только хотим знать, какие новые перспективы открыла тов. Дану русская революция? Есть ли у него какие-либо данные для вывода о том, что «слабость мелкой буржуазии и ее неумение взять в свои руки дело освобождения буржуазного общества» будут заменены силой и способностью? А именно в этом суть дела.

«Новая волна [революции], — отвечает на это тов. Дан, — будет происходить в новых социальных условиях, выражающих большую зрелость классовых отношений, достигнутую в развитии революции. На первых ее этапах — до того, как прилив революционного рабочего движения расшевелит мещанство, а развитие революции в городах зажжет пожар в деревне — главными политическими силами станут пролетариат и буржуазия, которые тоже встретятся лицом к лицу».

 

Таким образом, на первых этапах нового взрыва они столкнут лицом к лицу с пролетариатом и буржуазией (конечно, большая капиталистическая буржуазия) — причем Дан ничего не говорит о том, встретятся ли они как враги или как союзники в борьбе с абсолютизмом, — но тогда возникнут массы мещанства и крестьянства, и пролетариат будет вынужден оставить руководящую роль. На это последнее обстоятельство Дан намекает в двух строках, хотя именно здесь, повторяем, лежит суть всего дела.

Дан признает, что крестьянство не способно играть самостоятельную, а тем более руководящую роль. Маркс в «18 брюмера» говорит:

«Они [крестьяне] поэтому неспособны защищать свои классовые интересы от своего собственного имени, будь то через посредство парламента или через посредство конвента. Они не могут представлять себя, их должны представлять другие. Их представитель должен вместе с тем являться их господином, авторитетом, стоящим над ними, неограниченной правительственной властью, защищающей их от других классов и ниспосылающей им свыше дождь и солнечный свет».

 

Таким образом, «взбудораженное» крестьянство создаст необходимую основу для революционной власти, но конкурентом в борьбе за государственную власть стать не может. С этим согласен и Дан. Остается мелкая буржуазия. Мы уже знаем от Дана, что мещанство наше слабое и неспособно взять в свои руки дело освобождения буржуазного общества. Но где же причина этой слабости и неспособности? Есть ли это какие-то временные субъективные обстоятельства? Мы, со своей стороны, привыкли искать причину в социально-политической судьбе России. Мы привыкли думать, что запоздалый характер нашего экономического развития, который не дал возможности городскому ремеслу занять место между сельским мелким хозяйством (кустарничеством) и крупным капиталистическим производством, раз и навсегда обрек русскую мелкую буржуазию на экономическое и политическое небытие. Заметил ли Дан в чем-нибудь признаки развития в противоположном направлении? Неужели он хочет утверждать, что революционные потрясения, всеобщие стачки, рост профсоюзов и кооперативов укрепят позицию мелкой буржуазии? Или ему придает силу та безумная концентрация [капитала] во всем мире, которую мы наблюдаем именно в последние годы? Где, наконец, почва для этого своеобразного революционного оптимизма, в основе которого лежит мысль о том, что слабость мещанства есть слабостью самой революции? На этот главный вопрос мы пока не слышали ответа.

Может быть, с точки зрения Дана, мелкая буржуазия уже сейчас достаточно сильна, так что ее стоит только сильно «взбесить», и она возьмет вожжи в свои руки, вытеснив пролетариат в оппозицию. Но нам кажется, что нужно раз и навсегда отказаться от такой веры в чудотворное воздействие революционных потрясений на буржуазные массы.

Единственный слой мещанства, который оказался еще способным к политической деятельности, — это не демократия мастеров и лавочников, а новое третье сословие — интеллигенция. Она мобилизовала свои силы с внушительной скоростью, и выступление ее продолжалось до 22 января. Позже под знаменем Союза союзов она поддерживала снабжение революции. Если за ней не последовали другие слои мещанства, связанные с интеллигенцией узами родственных связей, то отнюдь не потому, что разворачивающаяся в их головах и над ними революция до сих пор недостаточно их «взбудоражила», а потому, что кустарно-торговая мелкобуржуазная среда, находящаяся в состоянии разгула, гибнущая непосредственно под ударами экономических и политических выступлений пролетариев, принципиально враждебная техническому прогрессу, лишенная всех надежд и взглядов, не только не способна играть роль революционного полководца, но она не может даже быть надежной опорой для революционного класса.

И нам кажется, что если русская революция действительно что-то «неопровержимо показала», то именно полную нежизненность этого оптимизма в отношении буржуазной демократии, заставлявшего единоверцев Дана в поисках философского камня революции совмещать химические элементы буржуазной демократии в самых разных пропорциях: литераторов с бродягами, лавочников с земскими статистиками, московских профессоров с казанскими татарами и, наконец, крестьян с большевиками.

От этих комбинаций не осталось ничего, кроме неприятной горечи в литературе. И в настоящее время после 22 января, после ноябрьской стачки, после московского восстания и после банкротства двух кадетских Дум, в момент полного триумфа реакции, перед социалистическим пролетариатом во всей своей полноте стоят основные задачи революции: борьба за крестьянство, борьба за армию и борьба за власть.

Н. Троцкий