Партийный кризис.

(Losy rewolucji rosyjskiej — Судьба русской революции).

«Przegląd Socjal-demokratyczny»,

Год 4, № 4, июнь 1908 г.

 

Спад массового движения в 1906—7 годах ведет к деморализации и потере перспектив. В РСДРП спустя год после V (Лондонского) съезда заметен ряд расколов — среди большевиков: боевики-экспроприаторы, сползающие до бандитизма, отзовисты, богостроители; среди меньшевиков: ликвидаторы (Аксельрод), Мартов и партийные меньшевики, группа вокруг Плеханова, и пр.Троцкий в это время активно борется против расколов и расползания РСДРП на враждующие фракции. В этом он получает поддержку Люксембург, Каутского, Парвуса, часто выступает в журнале Люксембург и Тышко.

Перевод с польского языка проделан нашей редакцией.

— Искра-Research.

I.

«Злой дух революции теперь переселился в тело реакции», — пишет один из тех русских публицистов, которые за несколько лет перешли от маразма к эпилептическому мистицизму. В каком-то смысле автор прав: та же внутренняя логика развития, которая в свое время подталкивала победоносную революцию к крайним выводам и предельным методам борьбы, не позволяет торжествующей реакции остановиться на захваченных позициях хотя бы на мгновение. Щелкая зубами, она ведет контрреволюцию до конца, заглядывает во все уголки, поднимает каждый занавес, огнем и мечом очищает все учреждения и организации, затронутые революцией в период своего высшего напряжения. Даже министерство должен быть очищено от своих «либералов». Профсоюзы систематически притесняют, несмотря на всю приспособляемость к полицейским условиям, которую они развили в себе. Свобода университетов растоптана. Военные суды в атмосфере общей апатии действуют должным образом и непрерывно, как паровой молот. Финский Сейм распущен. Продовольственные кооперативы закрыты. Снова введены экзамены для студентов. И наконец-то — победа побед! — восстановлен в правах твердый знак, который на время захлестнули волны революционного вольнодумства.

Контрреволюция выполняет свою работу, почти не встречая сопротивления. Дума почти полностью присоединяется к самым жестоким требованиям правительства, при этом правое меньшинство со злым удовлетворением подчеркивает существование неограниченного царского абсолютизма, «конституционное» же большинство, защищая свои законодательные права, играет комедию добровольного согласия одной группы c другой, как тот попугай, который, когда кошка схватила его за хвост, кричал, как ни в чем не бывало: «ехать, так ехать!»

Но не только капиталистический либерализм, не только несчастная милюковская «буржуазная демократия», не только разрозненное крестьянство, но и промышленный пролетариат крайне слабо показывают готовность к активному сопротивлению.

Объяснение этому факту не следует искать в области таких гибких психофизиологических причин, как усталость, психическая реакция и т. п., хотя и эти факторы могут сыграть свою роль. Главная причина, несомненно, заключается в зависимости форм и методов классовой борьбы пролетариата от последовательности восстановления и промышленного кризиса. В обширных рубриках борьбы новой России с социальным и политическим феодализмом пульс промышленной жизни определяется ритмом главных событий революции, ибо главной силой революции является промышленный пролетариат. Возрождение 1893—1899 годов вызвало сильное забастовочное движение, которое достигло кульминации в большой петербургской забастовке 1896 года «Экономизм» был лишь наивной формой «теоретической» адаптации подпольной партии к периоду промышленного расцвета. Затем пришли три года кризиса (с конца 1899 года по 1902 год), в экономической пролетарской борьбе происходит раскол, авангард выходит на улицу и начинает эпоху политических демонстраций. Идейная победа «Искры», с ее формальной политизацией и упрощенным централизмом, является естественным выражением новых методов и форм борьбы. В 1903 г. выявлены симптомы, свидетельствующие о промышленном возрождении. В то же время в борьбе пролетариата можно заметить тактический поворот. Уже в знаменитой Ростовской забастовке (ноябрь 1902 г.) и особенно в июльские дни 1903 г. мы видим синтез экономической забастовки и революционной демонстрации. На Лондонском съезде 1903 года, и особенно после него, партийцы (в основном меньшевики) предпринимают энергичные усилия по адаптации к новым условиям и усваивают некоторые черты «экономизма». В 1904 и 1905 гг. возрождение промышленности Европы и Америки превращается в небывалый расцвет, достигший пика в 1906 и 1907 годах.

Если бы в экономическую жизнь России не вбила клин война с Японией, мы бы, без сомнения, вместе со всем капиталистическим миром участвовали в последнем торгово-промышленном расцвете, и политический взрыв был бы отложен на 3—4 года. Не исключено, что для революции это было бы предпочтительней; гадания на эту тему сейчас, по крайней мере, бесплодны. Война, начатая в январе 1904 года, вызвала ужасный хаос в жизни государства и привела через несколько месяцев к рецидиву кризиса, тем самым форсируя развитие революционных событий. Со своей стороны, революция, приняв забастовку в качестве основного своего оружия и создав атмосферу общей неопределенности, еще больше дезорганизовала все экономические функции государства. Декабрьские и январские карательные экспедиции Дурново привели к пику экономического хаоса. Однако в результате разгрома революции и восстановления механического «спокойствия» были созданы условия, позволяющие выявить элементарные экономические потребности страны. Промышленность, особенно текстильная, оживилась, приток иностранных капиталов усилился, экономические забастовки снова приобрели характер эпидемии, и профсоюзы начали расти с поразительной скоростью.

Что эти связи в условиях революции по своей сути являются лишь иной организационной формой одной и той же всеобъемлющей революционной политики пролетариата, этот факт поняло правительство раньше и лучше, чем о нем узнали критические «социалисты» на шестой странице либеральных газет: оно обрушило на боевые экономические организации всю тяжесть своих репрессий и, что на первый взгляд вызывает удивление, пользуется успехом. За последний год жизнь в профсоюзах замерла, организации их не растут, а наоборот, вымирают… Однако было бы наивно рассматривать это только как результат правительственных репрессий. Успешный результат репрессий сам по себе требует объяснения, которое так же заключается в том, что промышленное возрождение, которое произошло в 1906 году, из-за полного истощения товарных запасов, не превратилось в общий экономический расцвет, а под влиянием чрезвычайно упавшей потребительской силы населения, с одной стороны, и нехватки наличных денег, с другой, привело к мертвому штилю в сфере торговли и промышленности. Российская промышленность всегда питалась иностранными капиталами. Поэтому теперь, когда нужно было залечить раны, нанесенные последовательно кризисом, войной, революцией и контр-революцией, обильный приток европейских капиталов становился еще более необходимым. Но именно в это время кривая, указывающая на временное состояние напряженности отрасли на мировом рынке, должна была резко упасть, и это выражалось в нехватке наличных денег на всех биржах. Если внутренние несчастные случаи не позволили России в 1903—1907 годах воспользоваться промышленным расцветом, небывалым в истории капиталистического развития, то никакая сила не может сейчас защитить ее от того, чтобы она не попала в сферу влияния грядущего мирового экономического солнцестояния*. Каким был результат? Стачка, начавшаяся сразу после первых крупных столкновений, зашла в тупик, армия безработных, жертва локаутов, легла бременем на слабые спины боевых профсоюзов, полицейские репрессии закончили работу естественного экономического отбора.

* Столкновение внутренних потребностей российского рынка с тенденциями мирового рынка привело к тому нестабильному состоянию в сфере торгово-промышленного оборота, в силу которого одни с той же правотой констатировали восстановление, а другие — продолжающийся кризис. — Л.Т.

Дальнейшее углубление кризиса и даже само отсутствие тенденции к промышленному оживлению, несомненно, снова сдвинут классовую энергию пролетариата в сторону политической борьбы. И можно с полной уверенностью утверждать, что эта относительная пассивность, которую проявляет в настоящее время рабочий класс, представляет собой предельную точку периода, для которого уже наступил поворотный момент.

II.

Тем не менее, нет никаких сомнений в том, что в настоящее время партия переживает один из самых тяжелых периодов в своем развитии. В основе кризиса в партии лежат два факта: указанное выше ослабление активности рабочих масс и массовое бегство интеллигенции из партийных рядов. Последний фактор, имеющий сам по себе относительно второстепенный исторический вес, оказывает, в конце концов, убийственное влияние на существование партии как кристаллизованной организации.

Несколько недель назад мы получили из Петербурга от одного товарища, вовсе не пессимиста, а человека сильного и проницательного, письмо следующего содержания:

«Буквально нечего делать… Что нас ждет в ближайшем будущем, сказать сложно. Все партийные работники куда-то исчезли, словно под землю провалились, не с кем даже наладить отношения… Я уже не говорю о меньшевиках, среди которых можно заметить полное разложение, но даже и большевики, приехавшие с Лондонского съезда, казалось, в приподнятом настроении, тоже опустили головы… — А где же партия?, где партия? — спрашивают. Куда она исчезла? В подполье? Нет, «квартиры» пустые и, впрочем, не с чем туда ходить. Нет никакой политической кампании, не о чем говорить… Литература? Но отсутствие Центрального органа — это проклятие, тяготеющее над нами. Какая партия может существовать сейчас без прессы? Мы, наши идеи, наше прошлое и будущее отданы на попечение либеральных и черносотенных литераторов; защитников находим среди приятелей и в «Товарище» — в приятелях, от которых, надеюсь, судьба освободит нас, чтобы нам было легче справиться с врагами. Может, партия в Думе?, или в профсоюзах? Нет, там пусто и мертво. Хотите знать, где вся партия? Скажу вам, наконец: готовлюсь к экзамену зрелости и к государственному экзамену — не в переносном, а в прямом смысле этого слова. Пролетариат, естественно, остается, и в его среде возникают работники, но это дело будущего; они развиваются под чрезмерным влиянием нашего социального мертворождения, что попросту отражается на их психике»…

Эти слова — крик отчаяния. И только упоминание о том, что «пролетариат остается», что из его среды формируются партийные работники, как бы указывает на выход из этого тупика.

Остановимся на самом ярком симптоме кризиса в партии — бегстве партийной интеллигенции. В первой нашей статье мы указали на социально-экономические причины, мешавшие русской интеллигенции играть самостоятельную историческую роль: это прежде всего экономическое и культурное бессилие городской мелкой буржуазии, в то время как только на него могла бы опираться интеллигенция в ее революционном радикализме. Но, подобно ремеслу, которому не удалось развиться в России в дореволюционную эпоху под двойным ударом конкуренции большого капитала и экономической борьбы пролетариата, так и в сфере политики, радикальная интеллигенция чувствовала себя зажатой между либерализмом, стоящим справа от нее, и пролетарским социализмом, стоящим слева. В этом же направлении действовало и полное разложение европейской демократической идеологии. Это ускорило идейное расхождение и вскоре привело к первоначальному перепроизводству социалистической интеллигенции, заполнившей пролетарскую партию.

Если резко очерченный классовый раскол в обществе не позволил интеллигенции, опираясь на свое социальное превосходство и особые качества, взять в свои руки командование революционной стихией, то, с другой стороны, это же социальное превосходство (образование, определенные политические навычки, связи с буржуазными классами) позволило ей играть решающую роль внутри социал-демократической партии. Поэтому наша дореволюционная партийная жизнь сложилась в форме диктатуры социал-демократической интеллигенции над рабочими кружками и над не развернувшимися в определенные формы эпизодическими выступлениями широких рабочих масс. Понятно, что это была «доброжелательная» диктатура, идущая на благо классового развития пролетариата и осуществляющаяся лишь в той мере, в какой пролетариат, и объективно и субъективно, нуждался в руководстве извне. Но от такого положения дел до политической самостоятельности рабочего класса пролетариату предстоял еще долгий путь.

Следует далее учитывать и то, что руководящие партийные организации, непролетарские по преобладающему в них социальному элементу, были чрезмерно и искусственно отделены от него плотной завесой подполья. Связь партии с массами была в основном идейной, теоретической и выражалась в марксизме. Отсюда огромное значение теории для партийной жизни, но отсюда и фантастическая переоценка любых идейных разногласий и готовность превратить любой теоретический спор во взаимную организационную борьбу в тесных рамках конспиративной партии. Вся жизнь российской социал-демократии несет на себе сильный отпечаток именно этих условий. Воцарившиеся в последние годы в ее лоне фракции — большевики и меньшевики — бесспорно отдавали себе отчет, каждая по-своему, в главной причине партийных неудач. Большевики в свое время часто противопоставляли «интеллигентскому индивидуализму» (меньшевиков) «заводскую дисциплину» пролетарских масс. Со своей стороны, меньшевики, желая спасти партию от «мелкобуржуазного якобинства» (большевиков), апеллировали к классовой интуиции пролетариата, с которым пытались говорить «поверх головы партийной интеллигенции», то есть поверх собственной головы. Дело в том, что эти призывы и попытки не только не способствовали социальной переработке партии, но, напротив, сохраняли партийную организацию в неизменном виде, создавая в ней такую атмосферу бумажной борьбы, что в ней невозможно было дышать пролетарию с нормальными классовыми легкими.

Чтобы занять руководящее место в партии, рабочий должен был стать активным большевиком или активным меньшевиком, а чтобы стать таковым, он должен был прорваться сквозь джунгли полемической литературы. В большинстве случаев это было для него полностью невозможно, и, волей-неволей, он оставался за порогом руководящих партийных организаций, так как все же нуждался в помощи пропагандистов, прокламаций, техники, книг, так что он «причислял себя» к той или иной фракции — и делал это почти с тем же чувством, с каким впоследствии легализовал свои союзы по закону от 17 марта.

Но наступила революция, и через головы обеих фракций она бросила свой вызов массам. Широкие рабочие слои организовывались в самых разнообразных формах: в беспартийных Советах рабочих делегатов, профсоюзах, политических клубах, отрядах самообороны. Широкая волна влилась в партию. Двери и окна революционного подполья внезапно открылись. Партийная организация сразу же попала под контроль массы. В напряженной атмосфере революционных действий стремительными темпами производился естественный отбор новых сил: подпольная иерархия теряла всякое значение, рутина партийного консерватизма не могла продолжаться, многие элементы партийной бюрократии оказались без работы. И вот в то же время, когда из подполья в партию вступали целые фабрики и заводы, когда революционный пыл пролетариев привлекал к социал-демократии новые слои вчера еще политически бесформенной интеллигенции, старая партийная интеллигенция, прошедшая сквозь огонь, воду и медные трубы подпольного труда, чувствовала себя ущемленной на великом празднике революции. Видеть себя лишним для дальнейшего развития событий, к которым ты себя и других готовил с огромными жертвами, — разве можно представить себе более глубокую драму? Негодование по поводу собственного бессилия естественным путем переросло в недовольство всей революционной политикой пролетариата, а это недовольство превратилось после декабрьского поражения в ожесточенную критику революции вообще. Каждый видел какую-то «главную ошибку», а у многих была, кроме того, спасительная панацея. Стокгольмский съезд состоялся в этой атмосфере. Собрать в единое целое рассыпавшееся здание партии — эта задача под влиянием решительного напора партии стояла перед ней уже в октябре-ноябре 1905 г. Но решить эту задачу выпало уже после «естественного отбора», который вслед за революцией произвела победоносная реакция, удалив социалистические элементы, которые в предыдущий период были руководящей силой на фабриках, на собраниях и в прессе. Старая партийная бюрократия снова почувствовала себя в седле, и, к сожалению, все известные нам ее черты мы находим в работах Стокгольмского «объединительного» съезда. После съезда развитие постоянно идет в одном направлении. Открытое существование партии становится все менее возможным. Наиболее активные работники идут в профсоюзы, которые растут непосредственно за счет партийных организаций.

Дореволюционного восторженного отношения к подпольной работе уже нет. Появляются планы по спасительному рабочему съезду, беспартийному рабочему союзу с миллионом членов и т. д., и т. п. В то время, как политические неудачи пролетариата снова отталкивают от социал-демократии большинство элементов интеллигенции, присоединившихся к нам в октябре; в то время, когда спрос «на Каутского» среди интеллигенции все больше уступает место спросу на пикантную литературу, а потом и на вовсе не красивую порнографию, в то время, когда профсоюзы разносторонне сужают свои функции, пытаясь приспособиться к коварным петлям и ловушкам закона, — деморализация старой партийной интеллигенции идет своим путем. Недовольство партией принимает самые резкие формы. Грубый наклеп в ее адрес становится признаком хорошего политического тона во многих «социал-демократических» кругах. Справедливость, пожалуй, требует отметить, что столь резкие формы приняло разложение интеллигенции преимущественно среди меньшевиков. Но и у большевиков дезертирство интеллигенции проходит по всей линии. Старые партийные организации пустуют. Партия лишена активных сотрудников, лишена средств, и даже возникает вопрос, существует ли она вообще.

Однако нет никаких сомнений в том, что каждый, кто отвечает на этот вопрос отрицательно, а таких немало, не хочет или не знает как поверх организационных форм увидеть реальную партию. Часть ее раздроблена, рассеяна, прежние связи утрачены, новые не установлены, но часть существует. И тот же период, богатый бурными поражениями, который привел ее к настоящему болезненному кризису, создал элементы ее исцеления.

Партия существует. Ибо все, в чем сейчас выражается жизнь трудового народа — профсоюзы, стачки, кооперативы, кружки самообразования, литературные клубы — возглавляют социал-демократы. Из коллективного опыта своей партии только они обладают способностью выявлять отдельные задачи в своих общих отношениях с точки зрения целого, и именно это превосходство обеспечивает им руководящую должность. Сама партия, напротив, рассеялась. Руководство всеми проявлениями классовой жизни пролетариата находится в руках социал-демократов, но контроль социал-демократии над социал-демократами становится все более иллюзорным. И задача, стоящая сейчас перед действующими работниками партии, состоит в том, чтобы, с одной стороны, сформировать из разбросанных по фабрикам, профсоюзам, клубам, кооперативам социал-демократов партийные группы, с другой стороны — связать эти группы сетями общей организации. Таким образом, партия не только будет восстановлена, как организованное целое, но и в самом процессе своего восстановления сумеет обновить классовый состав своих организаций.

Если период реакции продлится дольше, возрождение партии будет происходить медленно, с перерывами, преодолевая тысячи политических и полицейских препон… Но это не может быть, конечно, поводом повесить руки. Партия нам всегда нужна. И если мы хотим стать во главе массы уже в начале нового возрождения революции, мы не должны терять связь друг с другом в самые тяжелые моменты контрреволюции.

Однако, если верно наше предыдущее предположение, что пролетариат России в ближайшем будущем будет вынужден обратить свое внимание и энергию в сторону политической борьбы, то тогда должно усилиться тяготение наиболее сознательных рабочих к нашей подпольной партии. Это облегчит и ускорит как восстановление партийной организации, так и одновременную замену беглецов из интеллигенции теми социалистами-рабочими, которые, получив первоначальное политическое образование в социал-демократических кругах, затем прошли через школу всеобщих забастовок, уличных боев, народных собраний, Советов рабочих делегатов, профсоюзов и трех избирательных кампаний.

Наша фракция в Думе — единственная наша организация, оставшаяся на открытой арене, — могла бы оказать нам неоценимые услуги в этой работе по сбору партийцев. Но для этого фракция должна считать себя не просто органической частью — хотя бы и оппозиционной — Таврического дворца, а боевым органом пролетариата против враждебной ему Думы. Фракция должна объединить и революционно обобщить все эти индивидуальные требования, вокруг которых за последние два-три года группировались и собирались различные рабочие организации: сокращение рабочего дня (профсоюзы), помощь безработным (советы безработных, профсоюзы), дешевый чай, сахар и хлеб (кооперативы), свобода организаций и т. д. и т. п.

Если фракция захочет и сумеет встать обеими ногами на почву этих требований и, принимая их за отправную точку, будет развивать планомерную и энергичную борьбу в направлении революционной политики, то она сумеет в отдельных случаях иметь успех. При этом некоторые выступления понравятся формальным радикалам в партии, а другие приведут в восторг платонических дипломатов парламентаризма. Но ее деятельность оставит след только если она будет руководить великой целью объединения рабочих масс в партию социальной революции.

Л. Троцкий.