Международная политика и революция.

Перевод с польского языка проделан нашей редакцией. — /И-R/

«Przegląd Socjal-demokratyczny»,

Год IV. № 6. Август 1908 г.

1. Царизм возвращается в Европу.

В настоящее время, когда буржуазные парламенты проводят время после нового периода систематического Законодательного обструкции против требований исторического развития, монархи и президенты в сопровождении своих министров и генералов путешествуют из страны в страну и устраивают судьбы народов. Лихорадочно дрожат телеграфные провода, разнося по всему миру официальные тексты высших посланий и личные сообщения, полученные от придворных лакеев. Когда выборные законодатели снова соберутся после праздников, министры иностранных дел поставят их лицом к лицу с новыми международными комбинациями и новыми опасностями и оставят «представителей нации» расплачиваться за национальное величие. И они заплатят. Буржуазные парламентарии знают, что в этой системе обмана, интриг и хищнических схем, составляющих священное искусство дипломатии, открытая политика недопустима в той же степени, что и правдивая, — то есть отказ от контроля над профессиональными дипломатами — по милости Божией или по рыночной цене — вытекает из внутренних условий самого вопроса…

То, что сегодня с полной очевидностью встречается во всех фактах международной политики, — это возрождение политического влияния России. Два года назад она, казалось, на долгое время вычеркнута из международных комбинаций как фактор влияния. Оттиснутая вооруженными силами японцев с берегов Тихого океана, без флота, с «деморализованной» армией, она была вынуждена отказаться от влияния и на берегах Средиземного моря. Но проходит несколько месяцев победоносной контрреволюции — и Англия заключает с Россией азиатское соглашение 1907 года. Проходит еще год — и воды Ревеля* привлекают к себе внимание международной дипломатии. Понятно, что ни сближение с Англией, ни демонстративное укрепление франко-русского союза отнюдь не расширяют сферу влияния царского правительства; но они создают для него относительно устойчивые внешние условия и возможность кредитов — необходимые условия для плодотворной контрреволюционной деятельности внутри страны**. Во время переговоров в Портсмуте и тем более в эпоху декабрьского восстания царское правительство, вероятно, не смело мечтать о том внешнем положении, которое оно занимает в настоящее время. Но, с другой стороны, следует признать, что и социал-демократия также не предвидела возможности столь быстрого изменения в международном положении царизма. Между тем на встрече в Ревеле присутствовала только во всей своей наготе та сила, с которой русская революция яростно сталкивалась уже не в один раз: сила взаимной поддержки, установившаяся между царизмом и европейской капиталистической реакцией.

* В августе 1907 г. было подписано Англо-русское соглашение, разграничившее сферы влияния России и Великобритании в Азии. Россия должна была уступить в Персии, Афганистане, Китае и Дальнем Востоке. 9 июня 1908 года произошла известная встреча английского короля Эдуарда VII со своим племянником Николаем II (Романовым) на борту их яхт в Ревеле. — /И-R/

** Большим фактором Франко-русского союза были экономические связи, в частности, растущая задолженность царского режима различным государствам, особенно Франции, и финансовым центрам Европы. В начале XX века около четверти всех французских инвестиций за пределами Франции приходилось на Россию. 17 апреля 1906 г.был выпущен Российский государственный 5% заем на общую сумму 2250 млн. фр. франков или 849 млн. золотых рублей (1200 млн. франков размещали французские, 500 млн. франков — российские, 330 млн. франков — английские, 165 млн. франков — австро-венгерские, 55 млн. франков — голландские банки). Европа объясняла такую материальную помощь самодержавию тем, что, мол, отныне Россия становится парламентским государством. Царь, таким образом, обязывался уживаться с Думой, а капиталистическая Европа объявляла о своем покровительстве царизму. — /И-R/

2. Европейская реакция и азиатская революция.

С середины 1880-х годов Россия поворачивается к Азии. Пользуясь тем обстоятельством, что силы Англии, которая из всех европейских стран наиболее заинтересована в Азии, были сосредоточены на севере и юге африканского континента, петербургское правительство постоянно расширяло свои владения как в Центральной Азии, так и на ее Востоке. Годы Англо-бурской войны были одновременно годами ошеломляющих успехов царизма в Маньчжурии и Корее. Но Мукден и Цусима поставили могильный крест на азиатской политике России. Таким образом, в тот момент, когда Англия закрепила свое положение в Египте, Трансваале и Оранжевой республике, и развязала себе руки для азиатских операций, главный противник ее оказался лишенным сил и надолго выбитым из строя. Но ярко вырастает антагонизм между Англией и Германией. В результате особой своей политической судьбы Германия достигла мощного капиталистического развития, совершенно не имея значительных колоний. Между тем накопление капиталов, ищущих выгодного применения, и чрезвычайное обострение классовых противоречий делают для Германии колониальную политику совершенно неизбежной. Свободных территорий, которые в будущем могли бы стать ее колониями, уже не осталось на поверхности земного шара, а получить новые владения Германия может лишь вырвав их из рук другой капиталистической страны. Вот почему ненасытный германский милитаризм отличается таким нервным, захватническим, неуравновешенным характером… Чтобы в своей борьбе с Германией не быть скованной какими-либо второстепенными путами, Англия, посредством соглашения от сентября 1907 года, осуществила перемены, вызванные разоружением после Русско-японской войны, и ликвидировала свою давнюю борьбу с Россией, отрезав последней доступ к Персидскому заливу и путь в Индию.

Борьба Англии с Германией, этот главный двигатель всех современных международных комбинаций, но отнюдь не единственная причина, толкающая английскую дипломатию протянуть руку царской России. Вторая причина — революционное пробуждение Азии.

Предпосылки современных событий в Китае, Индии, Персии, Египте и Турции утвердил капиталистический империализм Европы. Различные формы азиатской экономики, полностью и всецело опирающиеся на связь сельского хозяйства с внутренней промышленностью, включая, следовательно, большую роль торгового и ростовщического капитала, в течение короткого времени были подорваны и уничтожены новыми формами капиталистических отношений, и вся Азия подверглась не только экономической, но и политической диктатуре Европы. Принцип невмешательства во внутренние дела других государств, за которым лицемерно прячутся апологеты буржуазного парламентаризма, теряет свое даже формальное значение, как только дело касается народов Азии или Африки. Политически расчищая путь к экономическому господству, правительства Европы — и, в первую очередь, англичане — взяли в руки всю Азию, установив для нее принцип невмешательства азиатских народов в свою собственную судьбу. Это сразу придало революционному движению в Азии характер самообороны.

Если социальные условия пробуждения Азии создавал капиталистический империализм, то непосредственным поводом стала недавняя победа Японии над Россией, поднявшая самочувствие всей Азии, и, во-вторых, русская революция, давшая пример открытого политического восстания.

В Индии, где несколько сотен тысяч чиновников и военных олицетворяют абсолютную власть английского капитала над несколькими сотнями миллионов населения страны, за последние годы выросло широкое национально-революционное движение под лозунгом самостоятельной экономической и политической автономии. Лондонский абсолютизм, как и петербургский, на политическую агитацию отвечал полицейскими репрессиями, а индуистская интеллигенция, как и русская, искала выход в терроре. Родственное по характеру движение, направленное против той же Англии, развивается в Египте, и нет сомнений в том, что турецкая революция вызовет восстание покоренных Англией магометан Африки. Еще раньше под близким и непосредственным влиянием Кавказа организовались городские массы Персии, и под руководством торговых и интеллигентских кругов отняли у правительства шаха важнейшую часть государственной власти. Но свободная Персия означает экономически самостоятельную Персию. В связи с этим решение о политической организации официально «независимой» страны перешло к дипломатии Петербурга и Лондона — отдав в руки России по соглашению 1907 года Северную Персию — с Тегераном, шахом и меджилисом. Английское правительство знало, что наносит смертельный удар по персидской революции, которую оно вначале поддерживало, видя в ней оплот против русского влияния. Но по отношению к пробуждающейся Азии не оставалось ничего другого, как приостановить прежнюю политику провокаций, тем более что «русская опасность» надолго парализована, а самой Англии выгоднее иметь дело с шахом «по милости Ляхова», чем со свободным персидским народом, — так же, как европейскому капитализму выгоднее иметь дело с Романовым, чем с демократической Россией. Эту политику «азиатской» жестокости и подлости против усвоивших европейские идеи народов Азии поддерживает находящаяся у власти радикальная демократия Французской Республики, вынужденная задушить революционное движение в Индо-Китае.

Какой поразительный разворот принимает историческое развитие мира! Сто лет назад Французская революция на острии меча несла на восток Европы идеи свободы, и последней волной своей дошла до старой столицы московских царей. На востоке Азии все спало тысячелетним сном. Теперь Азия стала очагом революционных потрясений. Буржуазная же Европа стоит на страже азиатского «порядка», который она сама подорвала своими товарами, техникой и политическими идеями. Она помогает русскому абсолютизму устоять перед натиском народных масс, а затем выдвигает его, как наемную карательную власть биржевого капитала, с целью восстановления и защиты священной азиатчины.

Ту же предательскую роль Европа теперь готовится сыграть по отношению к революционной Турции.

3. Внешняя политика царизма и политических партий.

Прежде чем приблизиться к «осиному гнезду» балканского вопроса, рассмотрим в нескольких словах отношение российских партий к новым международным комбинациям.

Политическое положение в Европе в данный момент весьма благоприятно для вкусов царской дипломатии. Несмотря на все обнадеживающие речи министров иностранных дел, отношения между Англией и Германией, с одной стороны, и Германией и Францией, с другой, создают постоянную опасность европейской войны. Общие причины этой опасности имеют, как мы указывали, свою долгую историю, но современный все еще разрастающийся торгово-промышленный кризис сильно обостряет политическое положение, и во влиятельных промышленно-финансовых сферах порождает стремление искать недостающие рынки сбыта на поле европейской войны. Если кризис, выбрасывая из оборота финансовые капиталы, облегчает царизму новые кредиты, то напряженные отношения между европейскими государствами позволяют ему в данный момент играть роль, не соответствующую его реальным силам. Возвращаясь после долгого отсутствия в Европу, он видит, как наиболее выгодно эксплуатировать осложненное и чреватое опасностями европейское положение. Не стесненный заботой об интересах экономического развития страны, он не хочет никаких обязательств и проводит политику «свободной руки», чтобы продать себя как можно выгоднее. Паразитизм внутри, паразитизм вовне.

Как бы ни были велики прямые выгоды от сближения с «коварным Альбионом»: относительная ясность ситуации в Азии, с одной стороны, освобождение от монополии парижской биржи, с другой — тем не менее руководящие круги России решительно выступают против кадетской тенденции придавать англо-русскому соглашению более широкое значение. В центральном вопросе европейской политики: Германия или Англия?, царское правительство хочет оставаться выжидательно-нейтральным, поскольку, несмотря на франко-русский союз, оно всегда стремилось поддерживать «дружеские» отношения с Германией. К старым контрреволюционным и династическим узам, которым «польская опасность» придает обязательный характер, присоединяется теперь надвигающееся решение Балканского вопроса, для которого Петербургу — о чем ниже — выпадет, пожалуй, идти вместе с Берлином, а не Лондоном. Можно сказать, что российская дипломатия сегодня хочет активно эксплуатировать те свойства европейского «концерта», которыми пассивно пользовалась старая Турция. В планах своего империалистического хищничества царское правительство опирается на все буржуазные партии, не исключая «конституционных демократов» и народовцев. В дипломатических победах и новых займах они ищут выход из роковых противоречий внутренней политики. Они отличаются только направлениями империалистической экспансии. Партия разгульного дворянства мечтает об объединении старой Азии под предводительством России и о ликвидации всех европейских отношений и обязательств — с конституцией и золотой валютой включительно. Только для того, чтобы обеспечить свой «тыл» и одновременно держать Польшу в страхе перед полками Гогенцоллернов, предлагается «поддерживать хорошие отношения с верными и честными интересами Германии» (см., например, «С.-Петербургские Ведомости»). Октябристы также более чем сдержанно ведут себя по отношению к азиатскому соглашению с Англией, которое в отношении России имеет почти ограничительный характер. Недаром же они вложили миллионы на Амурскую железную дорогу! Азия для московских текстильных фабрикантов — рынок тем более желанный и необходимый, поскольку собственные местные «Индии», саратовские и тамбовские, они сознательно, во имя «порядка» обрекли на страшные экономические тиски столыпинского аграрного законодательства.

Но кадеты охвачены пламенными симпатиями к «нашему» новому другу на берегах Темзы. В этой неожиданной англомании смешано все: робкий империализм, либеральные суеверия, оппозиционное холопство, профессорское доктринерство и адвокатский разврат. Чего они хотят? Освободить царское правительство от влияния прусской реакции и подчинить его соблазнам английского парламентаризма. Плавать на волнах либерально-патриотического течения, которое приблизит их к власти. Связать судьбу конституции с империализмом. Бросить якорь русской свободы на Ломбард-стрит и заинтересовать лондонских биржевых маклеров акциями кадетского влияния… «Визит короля Эдуарда, — объясняет господин Милюков, счастливо соединяющий в себе вольтеровского Панглосса с Вагнером Гёте, — был организован конституционной Россией, и таким образом новый русский порядок получил штамп международной санкции» (!!!) («Речь», № 128). В погоне за этим «штампом» (как раз только штампа не хватает виселицам «нового русского порядка»!) кадеты беззастенчиво отвергли остальные возражения оппозиции относительно внешней политики царского правительства. «Главное во время таких кризисов (на Ближнем и Дальнем Востоке), — наставляет министров нелегальная либеральная партия — показать против оппонентов тесную связь всего национального организма (!) («Речь», № 81). И, не заботясь больше о том, какую именно часть этого «организма» составляют они сами, кадеты в полном самодовольстве отгоняют от себя представителей социал-демократической фракции. 4 (17) апреля тов. Покровский* в энергичной речи заклеймил вековую политику царского правительства в Европе и предостерег от ее преступных замыслов в Азии. «В Персии, в Турции, в Китае, — говорил он, — повсюду рушатся основы абсолютизма. Русское правительство, неуверенное у себя дома, спешит на помощь своим соседям на Востоке … Русский депутат Хартвиг, — продолжал Покровский, — угрожал меджилису вооруженным вмешательством. Русские офицеры, стоявшие во главе казачьей бригады в Персии, якобы несколько раз пытались применить свою вооруженную силу»… Как же отнеслись кадеты к предупреждению социал-демократии? «От крайних левых, — насмехалась «Речь», — депутат Покровский припечатал на внешнюю политику, так сказать, официальный штамп протеста». Если бы он задумался, уверяет газета, то понял бы, что эти международные комбинации, получившие кадетское одобрение, «имеют мало общего с традиционной политикой России в Европе» («Речь», № 82). Через несколько недель злодеи «нового русского порядка» одним разбойничьим ударом уничтожили все, что персидский народ завоевал путем героических усилий. Стало ясно, как день, что «новые комбинации» настолько отличаются от старых, насколько Сатана отличается от Дьявола. Но медные лбы либерализма не сдались. Сознательно закрывая глаза на мучительные факты и пользуясь тем, что задушенная социалистическая пресса не могла назвать их тем именем, которое они заслужили, кадеты продолжали уверять, что роль Ляхова «никак (!) не связана с новым курсом российской внешней политики» («Речь», № 151). А в действительности существовал ли этот новый курс? Не они ли сами его придумали, чтобы этим новым курсом прикрыть свое подобострастие по отношению к головорезам царизма! Как же «новая комбинация», вокруг которой так старательно суетятся, может стать чем-то иным, кроме новой ссуды в Лондоне и новых виселиц — в Петербурге, Варшаве и Тегеране!

* Покровский, И. П. — соц.-демократ, депутат третьей Думы от Кубанской и Терской областей и Черноморской губернии, по профессии врач. В 1902 г. был арестован и после двух лет тюремного заключения сослан в Сибирь. В Думе неоднократно выступал по бюджетным и другим вопросам. Был членом бюджетно-переселенческой комиссии. Своими думскими выступлениями навлек на себя особенную ненависть черносотенцев. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

Мрази! Они заслужили бы ненависть, если бы их не защищало презрение.

4. Царизм на Балканах.

На одном политическом уровне с англоманией стоит так называемое «новое славянофильство», в котором кадеты пытаются играть руководящую роль, а польские народовцы пытаются дать образец самой отвратительной национальной измены, на которую только может претендовать «демократия» — националистическая, и запуганная классовой борьбой пролетариата.

Но перед этим несколько слов о международном аспекте Балканского вопроса.

В середине 80-х годов российское правительство, как мы уже отмечали, временно — на двенадцать лет — переводит внимание с Европы на Дальний Восток. Чтобы до момента своего возвращения сохранить «порядок» на Балканах, оно противопоставило выгодной для балканских славян английской ориентации, свое соглашение с Австрией, которое должно было сохранить статус-кво всех балканских границ от турецкого давления — до тех пор, пока руки России не будут развязаны. В 1903 году, накануне войны с Японией, тяжелые путы, в которые были втиснуты «братья-славяне», были еще теснее связаны т. наз. русско-австрийским Мюрцштегским соглашением. Эта бесплодная канцелярская реформа положила конец македонскому восстанию 1902-3 годов, подготовленному и начатому в наивном расчете на помощь России. Результатом любвеобильной братской политики царизма стал разгром Македонии, обострение национальной борьбы, как следствие поражения, самоубийственный террор разрозненных революционных организаций, анархия и распад. Русофильский панславизм почти угас, сохранившись лишь в нескольких субсидируемых «на всякий случай» иностранных кружках, причем из соображений экономии средств, агенты славянофильской пропаганды выполняли часто работу политических шпионов.

Новый период в Балканском вопросе начинается с того момента, когда Русско-японская война, потеснив Россию в политических расчетах, привела к новой ранжировке правящих держав. Мюрцштегское соглашение, формально не отмененное, естественным путем ушло в архив. Австрия не видела причин бескорыстно охранять балканское хозяйство до возвращения России из вояжа в Маньчжурию и, несмотря на тупость легитимистов австро-венгерской дипломатии, значительно укрепила свои позиции на Балканах, а в последние годы получила важную железнодорожную концессию (через Новобазарский санджак). Параллельно усиливалось в Турции влияние Германии, нашедшей свое выражение в концессии на Багдадскую железную дорогу. Англия, которая всегда была антагонистом России на Балканском полуострове и успешно выступала в качестве защитницы славян с 1884 года, когда Россия поддержала султана против болгар, увидела себя в середине текущего года последней на Ближнем Востоке, противопоставленная не России, не Австрии, а Германии. Это вызывает сближение Великобритании с Французской Республикой, осуществленное консервативным правительством, и урегулирование с российским самодержцем, завершенное либеральным правительством. Вместо договора в Мюрцштеге 1903 г. следует договор в Ревеле в 1908 г. Воспользовавшись соперничеством англичан с Германией, Россия снова готовится к появлению на Балканах.

Новую эру своей славянской политики Россия начинает с того, что английскому проекту чисто бюрократических реформ в Македонии противопоставляет свой, еще более мизерный проект. И проф. Милюков выступает по этой причине в Думе с горячим «приветствием» по адресу российского министра внутренних дел, соглашаясь с ним, что в английском проекте были пункты, категорически неприемлемые для султана (!!!), которого мы должны были в данном случае охранять.*) Защищая интересы турецкого султана, лидер либеральной оппозиции постарался обеспечить на Балканах влияние русского султана: он растаял в похвалах контр-проекта петербургской дипломатии — того самого, который «защищал» падишаха… в ущерб славянам — и закончил заверением, что «позиция российского представителя вполне приемлема: она уже сделала свое дело, потянула за собой Европу». Тем не менее, судьба готовила «нам» жестокое разочарование. Тогда, когда Россия соединялась в Ревеле с Англией на почве прискорбной программы, тогда, когда русский депутат в Константинополе вместе с Милюковым «менял» султана и «увлекал за собой Европу», т. е. фактически поощрял европейскую дипломатию к дальнейшему «маршу на месте» в пользу Македонии, — в последней вспыхнуло восстание в турецкой армии. Это восстание не было попросту предусмотрено ни царской дипломатией, ни либерализмом, который добровольно взял на себя роль толкача «социальных» заказов. Им обоим грозило смешение планов со стороны младотурок. В бессильном гневе «Речь» попыталась намекнуть, что турецкое восстание есть плод интриг, может быть, Вильгельма, а может быть даже, самого Абдул-Хамида. Qui prodest? В чью пользу? — спрашивает газета, прищурив левый глаз. Тем временем военное восстание переросло в революцию, достигло первых значительных побед и бросило в мусорную корзину все проекты и контр-проекты спасения Македонии путем реформы корпуса жандармов. Европейские дипломаты, которые в течение многих десятков лет топтались на месте, стараясь как можно выгоднее продать свой бескорыстный интерес к судьбе Македонии, сразу же после первого успеха революции стали похожими на ошпаренных кипятком собак. Царь, еще не успевший утереть с губ кровь революционной Персии, снова хищно разинул пасть. Все и вся ждут в напряжении решения балканской драмы.

*) Стыдясь, видимо, разоблачить свой турецкий (собственно: старо-турецкий) легитимизм в общепонятных словах, профессор прибегает к бессмысленному варварству охранника.

Турецкая революция в настоящее время пишет только первую свою главу. Она развивается с регулярностью и планомерностью военных маневров. Тогда, когда русская революция рухнула из-за консерватизма армии, турецкая революция нашла в армии главную опору. В стране с незначительной промышленностью и слабой городской культурой офицерский корпус был единственным прибежищем интеллигенции. Политическая оппозиция среди офицеров слилась со стихийным протестом голодных и оборванных солдат. Однажды всплыв на поверхность, революция оказалась вооруженной с ног до головы. Массы сельского населения играют роль болельщиков при дуэли армии, возглавляемой младотурками, с правительством султана. Каким бы ни был ближайший исход этого поединка, ясно одно: решающие события не в прошлом, а в будущем. Внушающий благоговение порядок уступит место «хаосу», в котором станут видны застарелые административные, социальные и национальные язвы старой Турции и все живые силы новой. Революционный хаос даст достаточно поводов для вмешательства европейской дипломатии, которая во имя турецких «христиан» защищает багдадские завоевания Мендельсона и македонские — Ротшильда. Больше всего в поддержании на Балканах старых порядков заинтересованы немцы, для которых абдул-хамидовская Турция представляет собой единственную серьезную «колониальную» возможность. И нет ничего невероятного в том, что рука об руку с Германией — для выполнения самой грязной работы — выступит Россия, которая уже доказала, что ее Ляховы побеждают лучше, чем ее Куропаткины.

Если руководство младотурецкой партии найдет в себе достаточно инициативы и мужества, чтобы вывести революцию из ее национально-политической ограниченности и, разработав программу радикальных социальных реформ, сможет опереться на подавленного ростовщичеством и обнищавшего турецкого крестьянина, она станет беспрекословно такой силой, перед которой почтительно отступит назад трусливое правительство реакции.

Но если события не пойдут по этому счастливому пути и капиталистическая Европа сможет направить русского царя на завоевание Константинополя во имя священных законов Мендельсона и Абдул-хамида, можно быть уверенным, что наши «либеральные» народовцы снова сделают большие глаза и во второй раз объявят миру, что «ляховщина» противоречит новому, признанному ими курсу царской политики.

5. Новое славянофильство.

Судьба новейшей российской политики на Ближнем Востоке одной своей стороной переплетается с судьбой «неославизма», «социального» движения, созданного из преуменьшения и лицемерия, которые в последние месяцы подняли рекламный шум. Но даже сквозь эту пыль нетрудно увидеть до глубины реакционную сущность обновленного панславизма.

Древнее славянофильство, достигшее наивысшего расцвета в период последней русско-турецкой войны, по своей сути являлось политическим сочетанием национальной борьбы балканских и австрийских славян за независимость и хищнического стремления русского деспотизма к территориальным захватам. Болгары желали освобождения от турок, чехи — от Габсбургов, русины — от польского дворянства, а петербургский царь желал нескольких дунайских и галицийских губерний… Как идеология, как философия самодержавия, православия и народности, славянофильство стало религией флюгерной московской интеллигенции, загипнотизированной нерушимостью социальных основ России и духовно покоренной ее варварской государственностью. Это стало непристойным азиатским отступлением, с ползанием на животе, с тоской по царским розгам. Взаимоотношение обеих сторон заключалось в том, что царизм эксплуатировал идеологию, подвергая идеологов преследованиям полиции.

Новое славянофильство не имеет ничего общего с идеологией и не может иметь в силу своего разнообразия и пестроты. Однако, поскольку оно пытается сформулировать свои общие исторические задачи, оно не выходит за рамки неуклюжих попыток поставить абстрактный принцип всеславянской солидарности над противоречиями буржуазных интересов различных национальностей славянства. В результате получается плоский гуманизм, ограниченный определенным этнографическим каталогом, или, вернее, покроем славянского отреза из материи мещанского космополитизма. Единственная общая политическая «идея», объединяющая пестрое братство нового панславизма, — это германофобия. Эту сторону движения наиболее точно характеризует тот факт, что инициаторами агитации за объединение славян были… французские реваншисты и английские джингоисты. В Париже на французские деньги издается специальный журнал, Revue Slave, который, для завершения своих анти-германских планов, присоединил к всеславянскому объединению не только венгров, но и австрийских немцев… Разные части славянства имеют разные причины — как экономические, так и политические — для борьбы с немцами, и объединение сербов с поляками может быть для немцев не хуже, чем для кого-либо другого. То, что это движение появилось в политическом мире, лучше всего свидетельствует о том, что в качестве его практических организаторов — если не сказать коммивояжеров — выступают декаденты молодежного национализма, т. е. третьестепенные политики страны, где национально-расколотая буржуазия вообще лишена какого-либо влияния на международную политику и ограничивается шумными демонстрациями, в которых каждая национальная группа переносит свои местные рвения в международную политику.

Июньский съезд в Праге, последнее событие в новом движении, собрал тех представителей «славянства», которые не опасались скомпрометировать свое политическое имя или официальную позицию: политики с утраченной популярностью, парламентарии, поругавшиеся со своими партиями, прирожденныы дипломаты без должностей, но с кошельком в душе, финансовые деятели без финансов, гадины, держащие на жалованье тех, кто умеет снимать золотую пенку с любого дела. «Работы» съезда полностью соответствовали его составу. Пили за здоровье Габсбургов и Романовых, обнимались на всеславянском «буфете»: поляки с русинами, русины с поляками, сербы с болгарами и, кажется, венгры с хорватами. Чехи метали в немцев столовые ножи и вилки, националисты клялись именем народов, не наделивших их полномочиями, правительственные вороны примеряли красочные наряды чешских «Соколов», обнимали славянский мир и, похвалив чешские клёцки, уезжали домой, чтобы брать в долг для палачей в Варшаве. Через маскарадный бигос торжеств и банкетов успели протолкнуться только интересы славянского капитала и привели к проекту создания Славянского банка и устройства Всеславянской выставки в Москве — предприятия, которые должны потрясти немецкий мир до его основ.

Однако, если нет никаких опасений, что неославизм станет фактором всеобщего влияния, то с точки зрения развития внутренних политических отношений России он весьма знаменателен, как форма империалистического примирения буржуазной оппозиции — либеральной в лице кадетов, националистической в лице народовцев — со старым самодержавно-бюрократическим правительством. Когда публицисты этих партий требуют, чтобы их «неославизм» строго отличался от старого панславизма, они, как бы то ни было, правы в том смысле, что по отношению к ним уместно говорить не о наивно-тупом отступлении перед божественным царизмом, а о трусливо-бескорыстном, явно подлизывающемся служении. Кадеты с восторгом ссылаются на «сдержанно-сочувственное» отношение правительства к петербургским гостевым выступлениям Крамаржа, как на успех «неославизма», а в поддержке славянских устремлений в Австрии и на Балканах приписывают нынешней царской дипломатии объективную роль («Речь», № 118). Народовцы обещают быть западными представителями Великой России против Германии, а Галицийские славянофилы приходят к выводу, что «день вывода русских войск из Варшавы будет днем конца Польши». Правда, крайне правые крайне враждебно ведут себя по отношению к славянскому направлению во внешней политике и насмехаются даже над Бисмарком, заявляя, что вся территория Балканского полуострова не стоит кости одного курского гвардейца. Воистину, вожди октябристов противопоставляют новому движению выжидательный скептицизм, а правительство Столыпина отнюдь не спешит засвидетельствовать свою благодарность кадетам и народовцам. Но здесь действуют те же причины, что и в отношении англофильства. Правительство не хочет брать на себя обязательства, желая сохранить свободу действий для выбора между Азией и Европой, между Англией и Германией, между падишахом и славянами. Но как бы ни складывался этот выбор, «единство национального организма» под знаменем славянофильства может иметь только один объективный результат: оно укрепляет положение царизма внутри и снаружи. Пусть на знамени сем будет, как клянутся кадеты, написано не самодержавие, православие и народность, а свобода, равенство и братство, — разве это не все равно? Разве революционная Марсельеза, которую сыграли на яхте Александра III, не помогла увековечить реакцию в Европе на несколько десятков лет?..

Но как ни позорна роль кадетов в этом великом, демократическом, свободолюбивом, новом славянофильстве, которое начинается тостами за здоровье русского царя и императора Австрии и заканчивается покорностью по отношению к турецкому султану, тем не менее первое место в позорном списке принадлежит по праву народовцам. Кадеты имели наглость бросить вызов польским народовцам своим заявлением, что «пока они будут воздерживаться от связи и общения с русским обществом, правительство будет говорить о нелояльности поляков и будет угнетать их национальность» («Речь», № 116). И народовцы настолько глубоко увлеклись этой мыслью, что воспользовались приездом Крамаржа для «мирного обмена мнениями о польско-российских отношениях» с русским обществом в лице черносотенного молдаванина Крупенского и денунцианта из «Нового Мира» Филевича*. Дальше идти по пути политического разврата уже бесполезно!, сказали бы мы, если бы поведение буржуазной оппозиции не научило нас предельной осторожности в такого рода предсказаниях.

* Крупенский, П. — хотинский (Бессарабской губ.) предводитель дворянства и лидер местных черносотенцев, член трех последних дум, бывший офицер; антисемит и реакционер. Крупенский вместе с другими черносотенцами инсценировал целый ряд думских скандалов. Являясь выразителем крайнего национализма, Крупенский всегда высказывался за возможно большее ограничение прав инородцев. В 1910 г. он был председателем комиссии по финляндскому законопроекту и содействовал проведению закона об уничтожении финляндской автономии. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

Филевич, И. П. (1856—1913) — историк-монархист, исследователь Древней Руси и ее западных земель, противник украинофильства. — /И-R/

6. Между Европой и Азией.

Старый Интернационал рекомендовал рабочим всех стран внимательно следить за таинствами международного политического искусства, следить за дипломатическими махинациями своих правительств, при необходимости выступать против них со всей силой и, в случае невозможности сорвать дипломатические урывки, объединяться для одновременного массового протеста. Нет другой страны, где эта заповедь имела бы сейчас столь же огромное значение, как Россия. Будущее развитие русской революции наиболее реальным и неразрывным образом связано с характером и развитием мировых политических отношений. И чем туже царизм затягивает военную петлю на экономическом и политическом обновлении страны, чем крепче становятся узы, связывающие ее с капиталистической реакцией всего мира, тем глубже и непосредственнее русская революция связана с интересами социально-революционного подъема европейского пролетариата. И это по двум причинам. Во-первых, чем дальше, тем больше сам царизм становится чисто международной организацией, вооруженной за счет международной биржи международной техникой массового убийства. Из-за фискального истощения народных масс царизм фактически делает страну колонией капиталистической Европы. В то время как английскому капиталу пришлось создавать в Индии для эксплуатации страны свой административный и военный аппарат, царизм отдал в распоряжение европейской биржи готовую государственную машину, состоящую из национальных элементов. Международный капитал рассматривает в царизме ту же составную часть своего хозяйства, что и Панамский канал или Багдадскую железную дорогу. Опасность потерять миллиарды, вложенные биржей в террористическое предприятие царского абсолютизма, обусловливает то непреклонное сопротивление, которое Русская революция оказывает европейскому финансовому капиталу. Тем более неизбежным результатом ее победы станет огромный финансовый крах и политические потрясения в Европе.

Политическое пробуждение Азии — вот вторая причина, по которой русская революция вплетена в узел всемирных событий. Колониальная политика, которая в последнее десятилетие приобрела столь всеобъемлющее значение, является продуктом чудовищной капиталистической гиперемии, которая вывоз капиталов в колонии сделала необходимым условием социального равновесия внутри метрополии. Ввиду индустриализации Америки и Австралии, и непригодности большей части Африки к экономическому развитию, Азия дала Европе единственную возможность капиталистического роста. «Демократическая» биржа не из-за трудности отказывает в конституции Ост-Индии, Египту и Индо-Китаю. Свободная Азия быстро создаст собственную промышленность и, таким образом, обеспечит себе экономическую независимость. Европа, отрезанная от Азии, окажется в тисках самых жестоких внутренних противоречий — хронического перепроизводства и растущей нехватки рабочих мест — выход из которых может дать только пролетарская революция. Вот почему, вызванное европейским капиталом революционное пробуждение Азии, а также Турции, является прямой и непосредственной опасностью для основ буржуазного порядка в Европе.

Все это вместе толкает парламентариев, министров и дипломатов к молчаливому сговору с целью поддержания и укрепления русского абсолютизма. Этот абсолютизм нужен им сейчас не только как русло между кассами европейских банков и унаследованным от деда мешком русского крестьянина, не только как возможный громила на Западе, но и как оплот против революции в Азии. С точки зрения всех этих целей абсолютизм представляет собой идеальную организацию, не связанную никакими суевериями национальных интересов, никакими обязательствами, никакими парламентскими обрядами, — с большим контрреволюционным опытом и обильным сборищем готовых ко всему обмундированных хулиганов. Трехсотлетнюю историю своей династии, залитую кровью и грязью, Романов замыкает как главарь огромной банды, купленной европейской реакцией для совершения самых страшных и беспощадных преступлений. Проводя политику наемных убийц, царское правительство освобождается от новых союзов, имея, по-видимому, намерение продавать себя от одной катастрофы к другой. Но во всех комбинациях и при любых условиях — с Англией или с Германией, со славянами или с султаном — правительство Николая II остается постоянной карательной экспедицией в распоряжении европейских банкиров.

Эту роль ему облегчает русская буржуазия, без всяких оговорок и ограничений поддерживающая политику самодержавного империализма. И, если одна сторона этой оси опирается на европейскую реакцию, то другая опирается на капиталистические партии России, не исключая тех, кто носит маску оппозиционности. Романов и Ляхов — это, по сути, только техническое обслуживание с пушками и пулеметами, — а политическая ответственность за уничтожение «Дома справедливости» в Тегеране ложится клеймом проклятия на либеральное правительство Англии и в значительной степени на предательские партии гг. Милюкова и Дмовского.

Пролетариат России рассматривает вопросы мировой политики с точки зрения социальной революции.

Он борется со всеми международными комбинациями, в которые царизм входит как залог и корона их контрреволюционного значения. Не имеет значения, будут ли царские виселицы оплачиваться в кассе английского или немецкого банка. Он выступает так же враждебно против русско-английского, так и русско-немецкого альянса. Но в то же время он как можно более энергично протестует против позорного шовинистического гама, который буржуазные партии — их представители в Думе, а также пресса — устраивают против других народов, руководствуясь исключительно дипломатическими и биржевыми соображениями текущего момента. Открытой злобной и в то же время бессмысленной агитации кадетов и народовцев против Германии, пролетариат России противопоставляет торжественное подтверждение своей революционной солидарности с немецким рабочим классом, любимцем Социалистического Интернационала.

Интересы революции в Азии и Турции пролетариат России считает своими собственными интересами, и в грязной пене либерально-правительственного славянофильства видит лишь работу по подготовке удара по революционной Турции.

Стоя на перекрестке двух арен революционного развития — между Европой и Азией, — полностью осознавая свои международные обязанности, пролетариат России понесет социалистическую мысль рабочим массам свободного Востока и перекинет революцию на раскаленную почву европейского Запада.

Л. Троцкий.