Российская социал-демократия

«Der Kampf», 1 октября 1908 г.

Лев Троцкий написал эту статью для теоретического ежемесячного журнала австрийской социал-демократии «Der Kampf». Редакторами этого журнала были Отто Бауэр, Адольф Браун и Карл Реннер, видные представители австро-марксизма. Перевод с немецкого был сделан нашей редакцией. — /И-R/

I. Три типа

Пролетариат Франции, обладающий богатейшим кладезем революционных традиций, все же далеко не на первом месте в развитии своих организаций, своей прессы и своей кассы. Длительный спор между двумя фракциями, в конце концов, привел к соглашению, но пока его нельзя назвать органичным. В то же время вне рамок партии и в известной степени вопреки ей сформировалась синдикалистская конфедерация труда, которая уже включает в свои ряды широкие рабочие круги. Эта политическая раздробленность французского рабочего класса является наследием бурной и изменчивой истории французской буржуазной демократии. Под политическим знаменем буржуазной демократии вел свои революционные сражения пролетариат Франции. Не только во время Великой революции и революции 1830 года, но и в июньские дни 1848 года и до известной степени даже в дни Коммуны ему все еще приходилось прибегать к формулам мелкобуржуазного идеализма, как бы часто он ни стремился выразить свои классовые интересы. Якобинская демократия приковала к себе рабочие кварталы воинственными традициями, наследием баррикад — и она все еще держала душу пролетария под своим очарованием, даже тогда, когда буржуазные идеалы уже потерпели фиаско, а буржуазные лозунги превратились в мертвое слово.

В сущности, последние остатки наследия Великой революции стираются «якобинским» министерством Клемансо, которое стоит на страже Парижской биржи и сегодня, более чем через сто лет после Конвента, снабжает русского царя суммами, необходимыми для истребления якобинцев Персии. А с другой стороны, французский синдикализм, сколь бы искаженным ни было его отражение в анархистской догме его десятка лидеров, по сути своей является симптомом освобождения широких слоев французского пролетариата от предательской и развращенной демократии Третьей республики.

Немецкая социал-демократия, этот окруженный штыками оплот социальной революции в лагере капитализма, опирается на рабочий класс, крайне бедный революционными идеями. В 1848 году немецкие рабочие Эрлих и Вакер последовали за своими демократическими лидерами под пули Гогенцоллернов и Габсбургов. Но буржуазная демократия в середине XIX века не смогла преодолеть плотную кору тупости, трусости и корысти и подняться до высот национальной гегемонии. Только молодое поколение мелкой буржуазии, венское студенчество, не стеснялось открыто опереться на восставший пролетариат; но, разумеется, этот союз не мог полностью компенсировать за политическое бессилие буржуазной демократии. Революция остановилась на полпути, и буржуазия доверила свою историческую миссию в руки Бисмарка. Правда их левое крыло, в лице свободомыслящих, восстало тогда против национал-либерального перерождения — но только для того, чтобы четыре десятилетия спустя найти в Бюлове своего естественного лидера.

Тирания капиталистического развития проявилась с одинаковой беспощадностью, хотя и в разных формах в развитии демократии по обе стороны Рейна. Там она создает себе правительство из выскочек и счастливчиков, гордящихся своей плебейской родословной: журналистов, адвокатов и отступников от социализма. Здесь она радостно хвалится, когда кому-нибудь из биржевиков удается переступить священный порог, за которым вершится история. Там, она неограниченная хозяйка во дворцах Бурбонов; здесь — всего лишь гостья в парадном салоне ост-эльбского юнкера. Но и там, и здесь она служит финансовому капиталу, милитаризму, колониальной политике и капиталистической реакции.

Немецкий социализм в несравненно меньшей степени, чем французский, должен был бороться с упорной инерцией демократических иллюзий. С почти автоматической регулярностью он завоевывал рабочие массы и в тяжелые десятилетия мировой реакции добавлял камень за камнем в грандиозное здание политической и профсоюзной демократии.

«Чем дальше на восток Европы, тем в политическом отношении слабее, трусливее и подлее становится буржуазия, тем большие культурные и политические задачи выпадают на долю пролетариата», — писал в 1898 году Струве, в то время еще революционер, как бы в предчувствии своей будущей карьеры.

Немецкому капиталу все-таки нужны были победы Бисмарка и создание единой Германии, прежде чем он перешел в лагерь правительства. Преторианцам русского национал-либерализма было достаточно столыпинской виселицы. Немецкие кадеты лишь полвека кокетничали с оппозиционной фразой, прежде чем накинуть себе на шею петлю коалиционной политики. Русское свободомыслие уже на третий год после своего зарождения продвигает империалистическую политику контрреволюции. Петер фон Струве, либеральный славянофил и неистовый немец, прав: его славяно-русская буржуазия оказалась «слабее, трусливее и подлее», даже по сравнению с немцами. Глубоко сознавая свое ничтожество, она и пальцем не пошевелит, чтобы завоевать пролетариат.

С другой стороны, пролетариат с самого начала столкнулся с чрезвычайно концентрированным промышленным капиталом и государственной властью, не имеющей аналогов концентрации во всем мире. Российскому пролетариату не пришлось избавляться от цеховых иллюзий или от политического покровительства буржуазных партий. Эти обстоятельства создали чрезвычайно благоприятные предпосылки для его быстрого социально-революционного самоопределения. Научный социализм, это последнее слово классовой борьбы, стал первым политическим словом, услышанным российским пролетариатом.

II. Партийная интеллигенция

Обычное определение социал-демократии как синтеза научного социализма и массового рабочего движения приобретает в применении к России особенно яркий характер, поскольку там социалистическая доктрина изначально гнездилась исключительно в широких кругах мелкобуржуазной молодежи, а оплодотворение рабочего движения идеями марксизма превратилось в сложный и порой болезненный процесс адаптации марксистской доктрины и приспособления интеллигенции к действительной классовой борьбе.

Экономическое и политическое ничтожество городской мелкой буржуазии, и связанная с этим выдающаяся революционная роль российского пролетариата, полное разложение демократической идеологии Европы и огромный рост массового социализма — все эти факторы в совокупности вызвали тяготение русской интеллигенции к учению «Коммунистического манифеста». В то же время чисто профессиональные достоинства, присущие «ученым» — начитанность, политическая привычка, необходимость — естественным образом обеспечили марксистской интеллигенции господствующее положение в созданной ею партии. Исторически неизбежная «опека» буржуазной демократии над пролетариатом приобрела на российской почве своеобразную форму диктатуры социал-демократической интеллигенции над группами рабочих и пока еще бесформенными эпизодическими действиями широких рабочих масс. Разумеется, это была «доброжелательная» диктатура, которая в целом способствовала классовому самоопределению пролетариата и осуществлялась только в той степени, в какой пролетариат субъективно и объективно нуждался во внешнем руководстве. Но тем не менее до политической самодеятельности рабочих масс пролегал еще немалый путь. Кроме того, необходимо учитывать то обстоятельство, что руководящие партийные организации, которые, как уже упоминалось, сильно отличались от «руководимой» массы уже в силу своего социального состава, были к тому же отделены от нее почти непроницаемой глухой стеной конспирации.

Но уже на последнем съезде партии в Лондоне (1907 г.) ее делегаты представляли не менее 150 000 рабочих. Если это сравнить со вторым съездом партии (1903 г.), на котором присутствовали только представители партийных комитетов, то есть почти исключительно представители от пяти-семи интеллигентов в каждом комитете, то мы можем видеть, какой огромный шаг вперед сделала партия за этот четырехлетний период. Однако было бы совершенно неверно оценивать отношение нашего съезда к партии так же, как в германской социал-демократии. Наша организация, в которой так называемые «профессиональные революционеры» имеют такое выдающееся значение, живет в собственном, замкнутым мирке идеальных интересов, которые, возможно, очень поучительны в качестве психологического материала, но часто совершенно бесполезны на политическом рынке идей. В то время как на верхнем, интеллигентском этаже, где преобладает политическая идеология, ведутся идейные бои и, в соответствии с истолкованием марксизма и определением перспектив революции, группируются фракции, внизу, в связанных с партией массах происходит гораздо более примитивный в теоретическом отношении, но содержательный и далекий от завершения процесс классового самоопределения. В периоды революционного подъема эти массы полностью подчиняют себе свою организацию, выкачивая из ее среды все политически жизнеспособные элементы и заставляя их приспособиться к широким и свободным формам революционной борьбы. Но в периоды политического затишья связь между партийной организацией и массами теряется, и партия, то есть ее «верхушка» — ее десять тысяч или десять сотен членов — снова попадает в заколдованный круг интеллектуальных переживаний.

В конечном итоге приток социалистической интеллигенции мог только ускорить рост политической самодеятельности пролетариата. Но в отдельные периоды методы интеллигентской диктатуры играли и продолжают играть крайне негативную роль, иногда искусственно консервируя уцелевшие организационные связи, часто раскалывая движение на сектантские группы и фракции.

По своему положению, социальным связям и, наконец, по источникам материальных средств для политической агитации марксистская интеллигенция представляла только левое крыло буржуазного общества. Находясь в постоянной зависимости от этого буржуазного общества, она больше всего на свете боялась раствориться в нем. Она чувствовала отсутствие реального контроля со стороны какой-либо классовой организации и поэтому поставила себя под идеологический контроль социалистической доктрины. Отсюда то исключительное и вполне самостоятельное значение, которое марксизм приобрел в их жизни. Нигде лассальянская «идея» четвертого сословия не находила столь совершенного мистического воплощения, как в теоретическом сознании русского марксиста. Точно так же, в зависимости от внешних обстоятельств, он был способен то высокомерно увидеть в себе абсолютное сознание пролетариата, то, наоборот, осознав глубокую пропасть, существующую между этим «сознанием» и реальным существованием рабочих масс, отчаянно заламывал руки. Между этими двумя крайностями, которые, кстати, легко переходят одна в другую: идеологическим высокомерием и самоуничижением интеллигента, в действительности и проходит вся идеологическая история Российской социал-демократии во всех ее течениях и оттенках. В то время как элита имеет готовую формулу для преодоления трудностей и противоречий живого исторического процесса, она, напротив, готова позволить партии развиваться в рабочих массах на любом данном уровне. В этих общих рамках сформировались и углубились противоречия между двумя фракциями, непримиримая борьба которых на протяжении последних пяти лет сковывала коллективное сознание партии.

III. Меньшевики

Первоначально фракцию меньшевиков объединяла борьба за более свободные и широкие формы партийной жизни, против механического централизма, утвердившегося в предыдущий период, и который надеялся заменить процесс политического самоопределения масс благонамеренной волей Центрального комитета. Оппозиционное положение меньшевиков в партии сделало их более восприимчивыми к жизненным потребностям движения и толкнуло их на путь критики и поиска «новых путей». О чем бы ни шла речь: об участии рабочих делегатов в правительственной комиссии, о создании массовых беспартийных организаций (профсоюзов, Советов рабочих депутатов, рабочих школ и т.п.), или о предвыборной кампании — всюду меньшевики, несомненно, проявляли стремление вырвать партию из тесных оболочек сектантства. Они проявляли гораздо большую чуткость, инициативу и независимость от революционной рутины и строгих форм, чем их противники, большевики. Но в то же время они пропитывались и в них созревали те качества, которые не только не позволяли им объединить партию на более широких началах, но и постепенно превращали их самих в бациллы разложения этой партии. Преодолевая естественный организационный консерватизм перед каждым новым тактическим шагом, они в конце концов пришли к пониманию партии как внешней и в некотором смысле враждебной им силы. Революционная роль организации Гапона, Рабочей комиссии сенатора Шидловского и, наконец, беспартийного Совета рабочих делегатов еще больше укрепила их в этом мнении. Противоборствуя с партийным патриотизмом, примерно так же, как социал-демократия борется с официальным патриотизмом господствующих классов, они противопоставляют реальной партии собственные домыслы, которые, однако, отнюдь не могут быть осуществлены через естественные фазы партийного развития. Напротив, очевидно, что если российской социал-демократии замечательно удалось использовать беспартийные массовые организации, то это исключительно благодаря тому обстоятельству, что она сама всегда стремилась сохранить ту внутреннюю идейную связь, которая удерживала ее от растворения в революционном обществе.

Еще более гибельным было направление, которое приняло развитие меньшевизма в политической области.

Примирение между своими социалистическими обязанностями и ролью крайних левых в «буржуазной» революции не радовало меньшевиков. Как партия решительной борьбы, социал-демократия должна стремиться к тому, чтобы «довести революцию до конца». Но как социалистическая партия она не может и не должна стремиться к революционной власти. Преемницей царизма может стать только революционная буржуазная демократия. Но так как таковой не существует, то ничего не остается, как имитировать ее. Отсюда идеализация кадетов, преувеличенная оценка их исторической роли, оптимизм в отношении их будущего и, как вывод, стремление приспособить тактику и лозунги пролетариата к тактике либеральной оппозиции. [1] Таким образом, мы видим, что меньшевики движимы не столько стремлением к практическим успехам, сколько страхом перед опасностями, которые могут возникнуть для самостоятельности пролетариата в результате его гегемонии в буржуазной революции. Следуя принципам марксистского метода, они используют его не для раскрытия реальных возможностей классовой борьбы, как она в целом стоит перед пролетариатом, а для поиска трудностей, препятствий и опасностей. В соответствии с их анализом революция превращается в набор политических соблазнов. Боязливая охрана «самостоятельности» пролетариата приводит их, наконец, к борьбе против логики классового развития революции. Трагичное дело! Наиболее последовательные из них приходят к выводу, что «истинной меньшевистской тактике» вообще нет места в «суматохе революции». Эти последние считают раскол в партии неизбежным и желанным, и мечтают об ортодоксальной социалистической секте, как о единственном спасении от якобинских соблазнов. С одной стороны, колоссальная организация масс, которая должна поглотить социал-демократическую интеллигенцию в результате ее безостановочной «работы», а с другой — секта истинных социалистов, отделенная колючей проволокой от всех еретиков, но особенно от кантианцев и махистов, — вот все необходимое, чтобы уничтожить все ее «недуги», вот огромное пространство, на котором меньшевики мечутся взад и вперед под ударами своих внутренних противоречий.

IV. Большевики

Большевизм и по сей день не продемонстрировал способности сплотить партию под своим знаменем. Однако с 1903 года он значительно вырос, но не за счет другого направления. Оба развиваются совершенно параллельно, частично питаясь взаимными неудачами, частично дополняя друг друга. Первоначальная психологическая закваска была у большевиков такой же, как и у меньшевиков, а именно: страх марксистской интеллигенции быть поглощенной историческим развитием. В то время как меньшевики тешили себя фантастической мечтой, что смогут одним прыжком через голову реально развивающейся партии достичь спасительной стихии пролетарских масс, большевизм, наоборот, направил все свои надежды на строго централистическую организацию, которая должна была взять под свой бдительный контроль классовое развитие пролетариата. Организационно-политической разобщенности своих противников большевики противопоставляют жесткую форму, которая создает кастовую замкнутость и сектантство в сфере организации, и слишком часто приводит к псевдорадикальным «воздержаниям», «бойкотам» и другим формам революционного абсентеизма в области политики.

Как много усилий потребовалось большевикам, чтобы собраться с силами и хотя бы частично отбросить свое недоверие к профсоюзным объединениям, кооперативам, школам и другим беспартийным организациям революционной самодеятельности! Классическим примером сектантского характера их политики является и остается неудачный эксперимент по расколу Петербургского совета рабочих делегатов по чисто формальному вопросу о немедленном «признании» социал-демократической программы.

При всей своей ловкости и инициативности большевизм упорно игнорировал реальные тактические возможности, пытаясь заменить политический опыт масс «беспощадной» полемикой в партийной прессе. Западноевропейскому социалисту было бы совершенно непонятно то огромное значение, которое большевики придают самым абстрактным дискуссиям и резолюциям по таким вопросам, как, например, «Характер нашей революции» или «Классовые задачи пролетариата». Призыв покинуть поле социологических дебатов и найти общую формулу для политических действий, стоящих на повестке дня, критикуется ими как самый беспринципный оппортунизм. В таких условиях развитие большевизма было и отчасти остается не столько органическим врастанием в классовое движение, сколько отбором единомышленников из среды интеллигенции и рабочего класса. Между тем, нельзя не учитывать, что консерватизм большевиков не только помог им даже в самых неблагоприятных условиях сохранить связь внутри своей фракции, но также позволил до известной степени сохранить организационный аппарат всей партии, когда наступил период политического отлива, бегства, и началась интеллигентская и пессимистично беспочвенная критика меньшевиков. Уже в этом заключается их большая заслуга.

V. Борьба фракций

Из нашей характеристики этих двух фракций можно ясно видеть, что совершенно неуместно отождествлять их с реформистским или социал-революционным крылом германской социал-демократии — что в нашей внутрипартийной полемике, склонной рассматривать все мировое развитие под углом зрения большевизма и меньшевизма, ведется с таким большим пристрастием. Причины, породившие эти два течения, по сути следует отнести к условиям «первоначального накопления» партийного опыта, т.е. к периоду, который в Западной Европе давно ушел в прошлое. Западноевропейский социал-демократ охотно признает, что эти условия ведут к варварству не только в экономике, но и в политике, если только вспомнить историю борьбы между эйзенахцами и лассальянцами. Однако справедливости ради следует признать, что как бы часто наши фракции ни сталкивались в своих разногласиях, среди активистов никогда не ощущалась та степень ожесточения, которая до дня объединения Готы* так сильно омрачала жизнь германской социал-демократии. Конечно, мы обязаны за это не каким-то таинственным свойствам нашего национального духа, а гораздо меньшему размаху наших разногласий: немецкая социал-демократия преодолела много суеверий, в которые нам, следовательно, больше не нужно было впадать…

* На съезде в мае 1875 г. в городе Гота произошло объединение между Социал-демократической рабочей партией Германии (эйзенахцы) и Всеобщим германским рабочим союзом (лассальянцы). — /И-R/

Между тем быстрые темпы развития российской социал-демократии — следствие национальных и международных условий — демонстрируют явную тенденцию превращения ребяческих фракционных ошибок нашей партии в типичные европейскому социализму течения. Этой тенденции никак не мешает тот факт, что как большевики так и меньшевики стоят на почве марксизма. Ревизионизм как «доктрина» слишком основательно скомпрометирован, чтобы какое-либо новое течение европейского социализма осмелилось связать с ним свою судьбу. Но нужно быть неисправимым идеалистом, чтобы поверить, что именно критика марксистского учения породила оппортунизм, а не наоборот. И было бы наивно полагать, что оппортунизм — в той мере, в какой он неизбежно вытекает из раздробленности классовой борьбы в процессе ее приспособления к парламентаризму, профсоюзному и кооперативному движениям и т.д. — не найдет себе места под идеологическим покровом марксизма. Поскольку прочная теоретическая традиция не позволяет нашему оппортунизму отказаться от всякой тактической философии вообще, его задача в российских условиях сводится не к критике, а к объяснению марксизма. Но, как показывает опыт, на пути истолкования можно достичь еще худших результатов, чем на пути критики… В то время как Бернштейн и другие посредством оперативного вмешательства стремились удалить из марксизма не что иное, как диалектику, то есть его нервную систему, считая ее рудиментарным органом, подобным аппендиксу у человека, некоторые русские интерпретаторы доктрины, напротив, усматривают в диалектике как раз одну из причин, по которой ее следует рассматривать как неисчерпаемый источник оппортунистических откровений. В зависимости от вашего желания, вы растягиваете диалектику в длину или ширину, наматываете на палец или завязываете в петлю, как будто перед вами кусок пластилина. Как показывает брошюра Череванина*, некоторые меньшевики, на почве критики классовой борьбы как движущей силы революции, превратились в оппортунистов чистейшей воды, и только ирония судьбы, сделавшая их «марксистами», заставляет их вспыхивать изумленным негодованием, когда либеральная пресса, с лестью и восхищением называя их «марксистами», приветствует их реалистичное мышление.

* Лев Троцкий месяцем раньше рецензировал эту брошюру. в газете Карла Каутского «Neue Zeit». — /И-R/

Как бы ни были похожи вечно меняющиеся разногласия двух фракций, они обе совершенно одинаковы в том отношении, что обе применяют метод классовой борьбы с одинаковым самоубийственным упорством — но, разумеется, в карикатурном виде. Съезд партии из-за их поведения превращается в пародию на буржуазный парламент. Фракция, обладающая перевесом всего в несколько голосов, проталкивает свои решения и захватывает «власть». Проигравшая сторона поднимает мятежный флаг оппозиции. Партия рассматривается ею так же, как и государство. Будучи последовательной и непримиримой оппозицией, проигравшая сторона не соглашается на какие-либо соглашения с «врагом». Открыто или замаскированно, фракция бойкотирует партийные учреждения, злорадно цепляется за неудачи и промахи «врага» — и таким образом подготовляет свое большинство на следующем съезде партии. Она получает это большинство, чтобы в свою очередь испытать судьбу только что побежденного противника. Теперь настала ее очередь направлять стрелы официального негодования против бойкота и обструкции, с помощью которых она только что проложила себе путь к господству.

Только под принуждением событий и непосредственным воздействием масс фракции всякий раз могли преодолевать упорство своего центробежного движения. Но, предоставленные самим себе, они совершенно неспособны позволить борьбе за собственную идейную гегемонию внутри партии уступить там, где партия должна была бы выступить как одно целое. Фанатичные сторонники принципов марксизма, они, тем не менее, очень часто игнорируют один из его важнейших принципов: единство классовой борьбы. Совокупность всех этих явлений позволяет нам сделать вывод, что большевизм, как и меньшевизм, как фракции давно изжили себя и что они тормозят свободное развитие Рабочей партии. Все течения и оттенки партийной мысли искусственно спрессованы в две исторически сложившиеся организационные формы. В то время как серьезные и прогрессивные разногласия подавлены во имя единства фракций, все усилия направлены на то, чтобы продолжать культивировать несуществующие и устаревшие разногласия во имя сохранения своей фракции. Организационная изолированность превращает две тактические схемы, существующие в каждом вопросе, в норму, даже более того: в требование фракционной чести. С помощью неизвестной Западу автократической гегемонии нелегальной организации членам партии навязывается дисциплина, продиктованная не потребностями рабочего движения, а искусственными интересами двух конкурирующих между собой групп марксистской интеллигенции. Фракционная рутина стала самым консервативным фактором развития партии. Она должна быть разбита, потому что иначе у нас нет пути вперед.

VI. На распутье

В настоящее время глубокий кризис преобладает внутри российской социал-демократии, но его самый тяжелый период уже позади. В основе этого партийного кризиса лежат два факта, хотя и совершенно различного исторического значения, но в равной мере вызванные ходом революции: во-первых, ослабление политической активности рабочих масс, во-вторых, массовое бегство интеллигенции из партийных рядов.

Пика своего могущества российская социал-демократия достигла в конце 1905 г. Она безраздельно господствовала тогда в рабочих кварталах, на народных собраниях и на революционной улице. Советы рабочих депутатов, объединявшие не менее миллиона рабочих по всей стране, представляли собой не что иное, как организационный аппарат политического влияния социал-демократии. Наши газеты в двух столицах насчитывали не менее 300 000 подписчиков, богатая сеть партийных органов охватывала всю страну. Двери и окна революционного «подполья» были распахнуты настежь. Партийная организация сразу же перешла под контроль масс. В напряженной атмосфере революционных событий естественный отбор новых рекрутов происходил быстро и решительно: методы фракционной политики не находили себе применения, массы поднимали на щит новых вождей, многие элементы партийной иерархии оказывались в загоне. В то время как целые фабрики и заводы записывались в партию и социал-демократическая пресса превращалась в центр притяжения широких кругов революционной интеллигенции, старая партийная «бюрократия», и особенно ее средние слои, на плечи которых долго лежала вся тяжесть подпольной работы, чувствовали себя обойденными на великом празднике свободы.

Революция потерпела крах. Недовольство собственным бессилием естественным образом перелилось в недовольство общим направлением революционной политики. Но после декабрьского поражения это психологически понятное недовольство превратилось в ожесточенную критику революции в целом. Теперь все знали о какой-то «главной ошибке», а многие даже знали спасительную панацею. Открытое существование партии становится невозможным; но от прежнего революционного энтузиазма по поводу нелегальных форм деятельности не осталось и следа. Появляются всевозможные планы: защита рабочего дня, профсоюзы, миллионный рабочий съезд и т.п. Дальнейшие неудачи революции совершенно убивают симпатию радикальной интеллигенции к революционным рабочим, прекращается поступление средств из буржуазных кругов, со страшной скоростью происходит распад старой партийной организации.

Этот процесс идет параллельно и в теснейшей связи со снижением политической активности пролетариата. Рабочие-социалисты, научившиеся в ходе революции избегать опеки интеллигенции и сумевшие в Советах депутатов взять управление делами в свои руки, после поражений вновь попали в старую организационную зависимость от касты «профессиональных революционеров», разделенной на два лагеря. Поэтому вполне естественно, что многие наиболее активные пролетарские элементы перешли из партии в легальные профсоюзы, кооперативы и рабочие школы. Здесь они надеялись найти поле для самостоятельной, обширной деятельности. В первое время их надежды, вероятно, оправдались. Наступившее в 1906 году относительное спокойствие создало необходимые условия для восстановления экономических сил страны. Промышленность, особенно текстильная, начала возрождаться, приток иностранного капитала увеличился, экономические забастовки вновь приобрели характер эпидемий, профсоюзы росли с поразительной скоростью. То, что в российских условиях профсоюзы представляют собой по существу не что иное, как вторую организационную форму пролетарской революционной политики, царское правительство поняло очень скоро, и направило против боевых экономических союзов всю мощь своих репрессий. Состояние рынка обеспечило успех этой политики. Если война и революция лишили российское государство возможности участвовать в процветании мирового рынка с 1903 по 1907 год, то ничто не могло помешать ему вновь поддаться влиянию надвигающегося кризиса сразу после появления первых симптомов возрождения. Развернувшаяся забастовочная борьба сразу после первых столкновений сошла на нет. Умноженная многими тысячами жертв системы локаута армия безработных всей тяжестью легла на слабые плечи боевых профсоюзов, а полицейские репрессии лишь довели дело репрессий до конца. Профсоюзы оказались перед дилеммой: либо распасться, либо лечь в «подполье». Арена легальной деятельности была окончательно уничтожена для социалистических рабочих. Социал-демократия, казалось, зашла в тупик. Низшая точка в этом процессе приходится на конец прошлого и начало текущего года.

Однако уже сейчас можно констатировать не только отдельные признаки возрождения партийной жизни, но и основные тенденции нового периода в развитии российской социал-демократии.

Приток марксистской интеллигенции создал многочисленные кадры рабочих, прошедших серьезную социалистическую школу. С точки зрения теоретических знаний своего передового слоя российский пролетариат, пожалуй, уступает только германскому. События революции дали драгоценный политический опыт всему рабочему классу, но особенно его авангарду. Внешнее «охлаждение» прогрессивных рабочих к партии, на которое многие жаловались в прошлом году, объясняется тем, что эти передовые рабочие ищут для своих выросших сил более широкую сферу работы, чем это могли предложить им полуразрушенные партийные ячейки. Но, вытесненные со всех легальных позиций, социал-демократические рабочие вынуждены теперь вновь создавать подпольные революционные организации. Из самых разных уголков России постоянно поступают одни и те же вести: политическая агитация, руководство заводскими кружками, создание подпольных типографий, подготовка прокламаций — все эти функции переходят в руки рабочих. В то же время партия избавляется в финансовом отношении от той унизительной зависимости, в которой она находилась благодаря скупой «симпатии» либеральных буржуа. Таким образом, социал-демократические рабочие постепенно занимают все посты, оставленные интеллигенцией, и превращаются в ответственных хозяев в своей собственной партии.

В известном смысле можно сказать, что только теперь российский рабочий класс сбрасывает с себя политическую опеку буржуазной демократии — пусть даже та и несла марксистское мировоззрение. Именно в этом процессе социалистические теоретики становятся на то место, на которое лишь они имеют право претендовать: из полубогов, руководящих историческим развитием, они превращаются в подчиненные органы классового самоопределения пролетариата. Марксистская «теократия» рушится. В то же время с падением господства интеллигенции исчезает и основная база для фетишизма идеологии и фракционного сектантства. Все это дает партии возможность использовать богатое наследие, оставленное ей в последние годы существования. Возможно — и не воспримите это как признак национальной гордости — но мы сохраняем надежду, что российской социал-демократии удастся сформировать синтез немецкого и французского типов: соединение серьезной теоретической подготовки, многообразия и богатства с вечно живой революционной традицией.

Л. Троцкий.