Дума и закон 9 ноября.

«Przeglad Socyal-demokratyczny», № 10, 29 (16) декабря 1908 г.

I. Месяц «всеславянский» и месяц аграрный

С конца сентября и особенно с 5 октября (двойное coup d'etat [государственный переворот] на Балканах) в Петербурге все выше и выше взмывались волны всеславянского энтузиазма и патриотического возмущения. Параллельно протекавшая студенческая забастовка — этот элементарный, почти рефлекторный ответ нового, по-революционного студенчества на новый режим — внесла режущую ноту в мелодию «национального» единодушия. Все соединилось, чтобы похоронить общестуденческий протест: «союзники» со своими резинами и кадетские профессора со своей умиротворительной ложью. 22 октября «Речь» могла уже с удовлетворением констатировать, что забастовка задушена — «без пролития крови». Помеха была устранена. Тем свободнее неистовствовала пресса — первую скрипку играла «Речь»! — по поводу «австрийского злодеяния» на Балканах. К открытию думской сессии могло казаться, что все партии и все вопросы растворились в «неославизме», который в первом же заседании Думы добросил одну из своих волн под самый — увы, столь ненадежный! — потолок Таврического дворца. Но уже через несколько дней все изменилось. Под давлением крестьян на очередь был поставлен указ 9 ноября. Аграрный вопрос — «самый жгучий и революционный вопрос нашего времени», по отзыву Меньшикова — сразу стал в центре внимания, отодвинув далеко в сторону и препирательства думских партий с министром Шварцем*, и всеобщие требования «справедливых компенсаций» на Балканском полуострове.

* Шварц — филолог. Читал лекции на историко-филологическом факультете Московского университета. С 1900 г. Шварц — попечитель Рижского, а позднее Варшавского учебного округа. В 1908 г. назначается министром народного просвещения. На этом посту им был проведен целый ряд реакционных мероприятий в области средней и высшей школы. Наиболее крупные из них следующие: отмена студенческих организаций, отмена приема женщин вольнослушательницами в высшие учебные заведения, строгое проведение процентной нормы для приема в учебные заведения евреев. В начале 1910 г. Шварц вышел в отставку, уступив свое место Кассо. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

«Землей не пахнет!» — так резюмировали свое впечатление после речи докладчика земельной комиссии, октябриста Шидловского, депутаты-крестьяне в кулуарах Таврического Дворца.

- «Чужой землей не пахнет!» — поправляли их октябристы.

И те и другие выражали этими словами одну очень определенную мысль: указ 9 ноября — не простой закон об условиях выхода из общины, необходимый ввиду завершения выкупной операции, а законченный метод разрешения аграрного вопроса. «Пахнет» или «не пахнет» экспроприацией дворянства? Вот каков подлинный вопрос, который в период революционного подъема решался практически, а сейчас служит лишь очередной темой парламентской риторики, ибо на деле он — для ближайшего периода — твердо и бесповоротно предрешен.

«Аграрный месяц не случайно вытеснил собою месяц «патриотический»: и там и здесь речь шла о поисках более широкого базиса капиталистического развития: во втором случае — на Балканах или в Персии; в первом случае — на центральном российском черноземе. Политически эти два пути совершенно несовместимы: либо поддерживать царизм — для внешних завоеваний, либо ослаблять его — в интересах внутренних реформ; либо империализм, либо демократия; либо Балканы, либо Тамбовская губерния.

Первой жертвой этого противоречия оказалась, как всегда, кадетская партия. Ей пришлось перевооружиться в 24 часа и от патриотического забегания вперед перейти к оппозиционной атаке в тылу. Этим уже всецело предопределялся самый характер «атаки». Шингарев* старательно подчеркивал, что принудительное отчуждение по справедливой оценке не противоречит интересам помещиков. Еще резче выразил ту же мысль кадет-помещик Березовский. «То, что мы предлагали, — оправдывался Милюков, — была последняя опора, единственная плотина, способная сдержать поток». Он заверял далее, что во время переговоров кадетов с камарильей «самый вопрос о принудительном отчуждении оставался еще (при дворе) под сомнением, о чем я лично могу свидетельствовать». Это, однако, опровергалось. «С.-Петербургские Ведомости», сообщая об интимной беседе Милюкова с покойным гр. Игнатьевым** в отдельном кабинете ресторана «Донон», соглашались видеть в этом лишь великую растерянность правительства пред Аладьиными и Аникиными***, но никак не готовность на принудительное отчуждение. «Новое Время» прямо утверждало, что «прелиминарные сношения выяснили, что кадетские вожаки согласны поступиться принудительным отчуждением за министерские портфели» (№ 11.725). Кто и до какой именно черты лжет в этой полемике о делах прошлого, решить не легко. Да это и безразлично по отношению к настоящему: все равно никто из кадетов не берет сейчас всерьез своей собственной аграрной программы в ее полном объеме.

* Шингарев, А. И. — врач, видный земский деятель, кадет. В Государственной Думе Шингарев играл крупную роль, возглавляя вместе с Милюковым и другими так называемый прогрессивный блок. В Временном Правительстве второго состава Шингарев занимал пост министра финансов. В после-октябрьские дни он был убит в больнице неизвестными лицами. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

** Игнатьев, А. П. (1842—1906) — граф, кавалерийский генерал. С 1885 по 1889 г.г. — иркутский генерал-губернатор. В 1889 г. назначен Киевским генерал-губернатором. С 1896 г. — член Государственного Совета. В 1905 — 1906 гг. он был одним из самых ярых реакционных противников министерства Витте; в это время он занимал пост председателя совещаний, образованных по указу 12 декабря 1904 г., для пересмотра исключительных законоположений об охране государственного порядка и по вопросам веротерпимости. Игнатьев играл видную роль в кружке высокопоставленных лиц, имевшем большое влияние на царское правительство. (Этот кружок был в то время известен под кличкой «Звездная палата».) 9 декабря 1906 г. Игнатьев был убит в Твери. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

*** Аладьин, А. Ф. — один из организаторов Крестьянского Союза и трудовой группы в первой Государственной Думе. За пропаганду среди рабочих, был арестован и присужден к ссылке, но успел скрыться за границу. 3 июля 1906 г. он был избран от первой Думы вместе с Ковалевским, Рудаковым и др. на междупарламентский конгресс в Лондоне. В 1907 г. он был избран одной из волостей Симбирской губ. уполномоченным для избрания выборщиков во вторую Думу, но не был утвержден Сенатом на том основании, что он не крестьянин-домохозяин. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

Аникин, С. В. — крестьянин Саратовской губ., эсер, один из основателей и главных деятелей Крестьянского Союза и трудовой группы в первой Госуд. Думе. Выступая часто в Думе по аграрному вопросу, отстаивал необходимость создания местных комитетов по наделению крестьян землей. Вместе с Аладьиным был послан Думой на междупарламентскую конференцию в Лондон. Был избран выборщиком во вторую Думу, но не был утвержден правительством на том же основании, что и Аладьин. Отстаивал идею бойкота в третью Думу. В 1909 г. был арестован по обвинению в участии в Крестьянском Союзе, освобожден под залог и в том же году эмигрировал за границу. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

И тем не менее черноземный призрак снова овладел на время сознанием либерализма и исторг из его уст речи в духе столь охаянной кадетами «митинговой демагогии». Сам Милюков, который за последний год окончательно постиг искусство превращать оппозиционную тактику в кружный путь политического услужения, оказался немедленно повинен в натравливании и возбуждении сословий, едва вступил в насыщенную электричеством атмосферу аграрного вопроса: ему достаточно было только рассказать политическую историю закона 9 ноября. Как ни старался он государственно-сословную политику дворянства свести к придворно-групповым проискам («не дворянство вообще, а Совет объединенного дворянства»!), сгруппированные им факты поднялись над его собственной ограниченностью и раскрыли свою внутреннюю глубоко-революционную мораль…

«События 4 августа («отречение» французского дворянства от феодальных привилегий), — говорит Токвиль, — были результатом страха и энтузиазма, комбинированных в пропорции, которые невозможно определить». Чувства, которые вылились в помещичьих речах по поводу указа 9 ноября, гораздо яснее и однороднее: тут необузданная жадность пополам с мстительной злобой за страхи последних лет. Зубовный скрежет вперемежку с злорадно-утробным хохотом! И — поразительный, хотя психологически вполне объяснимый факт! — самую лютую ненависть нынешние хозяева положения обрушивают на своих наименее непримиримых врагов: на кадетов. Ведь эти последние стоят на той же основе частной собственности и эксплуатации большинства меньшинством, что и октябристско-правый блок, — а между тем в своей борьбе за политическое влияние они — нет-нет, да и снова пошалят с огнем!

II. Думский блок имущих и услуги коло

«Всякая старина, — говорил докладчик Шидловский, — хороша, в чем хотите: хороша в памятниках, хороша в искусстве; но она недопустима и невозможна в каких бы то ни было экономических организациях». Признания этой истины капиталистическая буржуазия требует от крепостнического дворянства, оставляя за это в его руках государственный аппарат и гарантируя ему неприкосновенность его земельных владений. Власть не уходит из рук дворянства и бюрократии; но содержание властвования должно считаться с элементарными интересами капиталистического развития. Эта идея (нисколько не самобытная, ибо она в сущности красной нитью проходит через всю европейскую историю XIX столетия) положена в основу как избирательной системы 3 июня, так и указа 9 ноября. Как бы для того, чтобы придать ей особую выразительность, параллельно с аграрными дебатами третьей Думы шли работы помещичье-чиновнического «совета по делам местного хозяйства», который обсуждает столыпинскую реформу администрации, расширяющую функции губернатора и создающую новую должность начальника уезда, «первыми кандидатами на которую являются уездные предводители дворянства». Таким образом политическое засилье дворянства, начавшееся с первых шагов контрреволюции, продолжает расти и крепнуть, принимая планомерно-организованный характер.

В условиях взаимоприспособления дворянства и капиталистической буржуазии, как всегда на началах политической субординации, а не координации, указ 9 ноября представляет единственно-мыслимую попытку «разрешения» аграрного вопроса. Он оставляет незатронутыми дворянские латифундии, объявляя суеверием «веру в пространство» (Шидловский), т.-е. мужицкую веру в помещичьи «пространства», высвобождает надельную землю и ее работника из общинных пут и выбрасывает их обоих на рынок. Отделение производителя от условий производства всегда было и остается необходимой предпосылкой и неизбежным результатом капиталистического развития, и закон 9 ноября идет целиком навстречу этому процессу, создавая юридическую возможность вовлечения десятков миллионов десятин крестьянской земли в товарный круговорот страны. Крепостники выдали октябристам общину почти без боя. Причину этого указал не только социал-демократ Гегечкори, заметивший, что «закон 9 ноября должен служить для уничтожения проявившейся во время революции солидарности крестьян», но и черносотенный епископ Митрофан, заявивший, что созданные общиной чувства общности и братства в последнее время «использованы людьми, которые стараются сеять смуту среди народа». Пролетариат? «Я нисколько слова «пролетариат» не боюсь, — говорит курский крепостник Марков, — в известном, не чрезмерном (!) количестве он необходим для промышленности, необходим и для сельского хозяйства».

В высшей степени знаменательно, что столыпинское аграрное законодательство, скрепившее контрреволюционный союз капитала и землевладения, облегчило сближение коло с думским большинством. Когда октябристы и правые, напуганные отзывчивостью «своих» крестьян на аргументы думской левой, решили надеть на нее намордник, ограничив время речей десятью минутами, они нашли в своем распоряжении голоса коло. Вместе с думским большинством представители польских аграриев и капиталистов голосовали за переход к постатейному обсуждению закона 9 ноября. Наконец, все голоса коло получила важнейшая статья закона, автоматически упраздняющая давно не переделявшиеся общины… Либеральная русская пресса, которая за радикальными оппозиционными гримасами коло ни за что не хотела разглядеть его контрреволюционную классовую природу, после этих голосований широко раскрыла от изумления рот. Разве не фракция г. Дмовского* требовала для себя в первой Думе мест на крайней левой? Разве не от имени этой фракции г. Парчевский* заявлял в той же Думе: «Мы можем не разделять эти взгляды (на общинное землевладение, принудительное отчуждение, национализацию и пр.), но мы должны уважать их, потому что они обоснованы всей народной жизнью?» (Стенограф. отч., стр. 980). Неужели же эта фракция способна стать думской кариатидой столыпинско-скалоновского режима? Неужели? восклицают недоумевающие простаки.

* Дмовский, Р. В. — известный польский политический деятель. В 1892 г. был арестован и целый год просидел в варшавской тюрьме. В 1895 г. эмигрировал в Австрию. Приобрел широкую известность своей книгой: «Мысли современного поляка». Вернувшись в русскую Польшу, Дмовский становится одним из организаторов польской «народово-демократической партии» и ведет непрерывную систематическую работу за развитие в массах польского народа чувств патриотизма и самостоятельности. В 1907 году был избран во вторую Думу, где становится председателем фракции польского коло. В Думе он стремился к сближению с октябристами и своими верноподданническими заверениями рассчитывал добиться от правительства уступок в области польской автономии. Благодаря этой своей политике Дмовский получил название «угодовца». Дмовский был избран также и в третью Думу, но в 1909 году, убедившись, что его политика не поддерживается большинством польских депутатов, сложил с себя депутатские полномочия. В 1912—1913 гг. во время обострения польского антисемитизма ведет самую яркую антисемитскую агитацию. Во время войны Дмовский становится горячим русским патриотом и организует польские легионы. После восстановления самостоятельного польского государства, Дмовский несколько раз участвует в реакционных министерствах, а в 1923 г. занимает пост премьера. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

* Парчевский, А. И. — адвокат. В 1905 г. участвовал в оппозиционном движении и эмигрировал в Австрию. Депутат первой и третьей Дум от Калишской губ. Принадлежал к фракции польского коло. В третьей Думе работал в комиссиях судебных реформ, вероисповеданий и рабочей. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

О состоявшемся соглашении коло с октябристами и правыми впервые открыто заявил в Москве Гучков. На тревожные запросы кадетов лидеры коло ответили смущенным и нелепым запирательством. Тогда Гучков, якобы в целях опровержения «ложных слухов», а на самом деле для того, чтобы окончательно скомпрометировать польских депутатов и отрезать им все пути отступления, письмом в «Новом Времени» не только подтвердил по существу все (уже, впрочем, не нуждавшиеся в подтверждении) слухи о сделке, но и назвал одно из ее главных условий: введение городского и земского самоуправления в Польше и ограничение еврейского представительства в городах. В дополнение к этому кадетская печать сообщала, что в портфеле министерства лежали заготовленными «на всякий случай» два законопроекта: один — закрепляющий преобладающую роль христианского населения в органах самоуправления; другой — построенный на началах «равноправия». Но так как «представители польского населения, говоря словами гучковского письма, из области утопий вступили, по-видимому, на почву реальной политики», то победу одержал первый законопроект. — Гучков благоразумно промолчал об условиях со стороны правительственного блока. Но они ясны сами собой. Опасения за поведение правых крестьян в важнейшем вопросе, стоявшем на очереди, заставили октябристов форсировать сближение русской реакции с реакционными силами Польши. И — поистине поучительная картина! — в то время как правые крестьяне, преимущественно из юго-западных губерний, по-прежнему высказывались за экспроприацию земли у польских панов, представители этих последних, сбросив с себя всякие «национальные» и «оппозиционные» облачения, проводили совместно со своими московскими собратьями экспроприацию крестьянской общинной земли в пользу кулаков.

А в это время безжалостные официозы не облегчают польским депутатам путь в Каноссу, но, наоборот, посыпают его колючими иглами. «Мы судим не по словам, а по делам, — сурово пишет столыпинская «Россия»*, — не по отдельным явлениям, а по строго продуманной и добросовестно принятой линии поведения». И люди г. Дмовского добросовестно доводят свою «линию поведения» до конца. В то время как гайдуки Скалона** производят обыски в редакциях газет «Слово», «Курьер Польский» и «Голос Варшавский», коло голосует за устранение неблагонадежных элементов из царской армии и своими голосами дает перевес октябристской формуле доверия правительству по запросу о провокации охранных отделений! Может быть, теперь, когда ненасытное «Новое Время» требует от польской фракции все новых и новых доказательств любви «ко всему русскому», коло могло бы — в знак внимания к русской литературе! — выгравировать над входом в свое фракционное помещение в Таврическом дворце очень выразительные слова русского поэта: Льстецы, льстецы! Умейте сохранить И в самой подлости оттенок благородства!

* «Россия» — газета, издававшаяся с ноября 1905 года под редакцией Животовского. В 1906 г. была превращена Столыпиным в официозный орган министерства внутренних дел.

** Скалон — один из наиболее реакционных и жестоких сатрапов царского правительства. Будучи варшавским генерал-губернатором, во время революции 1905 г., Скалон проявил себя кровавым усмирителем польского революционного движения. Среди всех его «подвигов» особенно выделяется казнь без суда 16 польских революционеров.

III. Исторические шансы аграрных мероприятий контрреволюции

Таким образом по своим тенденциям закон 9 ноября представляет собою своего рода contrat social (общественный договор) тех двух классов, которые формально приобщены к законодательству законом 3 июня. Но каковы его фактические завоевания и возможные последствия?

Тов. мин. Лыкошин указал в Думе, что по 15 октября текущего года укрепилось 422.000 домохозяев с 3.200.000 десятин земли. Сколько среди них хуторских (т.-е. не чересполосных) участков, Лыкошин указать не мог, но, по всем данным, хуторские выделы составляют ничтожный процент. Цифра Лыкошина, довольно внушительная сама по себе, не удовлетворила, однако, ни земельной комиссии, ни Думы. Недостаточные успехи закона октябристско-правый блок совершенно основательно объясняет сопротивлением, которое община оказывает экспроприаторским поползновениям своих сочленов. Достаточно, в самом деле, сослаться на то обстоятельство, что из 44.000 укреплений 1907 г. только 7 тысяч, т.-е. менее 16%, произведены с согласия общины: во всех остальных случаях требовалось вмешательство правительственных властей. Чтобы сломить сопротивление «самоуправной толпы», Дума решилась на героический шаг: все общины, в которых не было общих переделов более 24 лет, она объявила упраздненными. Даже министерство Столыпина остановилось в нерешительности перед этой насильственно-полицейской мерой, которая для экономического процесса устанавливает произвольный срок и при этом совершенно сознательно игнорирует частые переделы (переход наделов от одних семей к другим), посредством которых община поддерживала свое внутреннее «равновесие». Как велико число общин, подпадающих под чисто механическое действие нового закона? По вычислениям идеолога общины Кочаровского* — 17%, по утверждению кадетского депутата Шингарева — 24—28% и, наконец, по правительственным данным — 51%. Эти цифры так же трудно проверить, как трудно будет на практике положить формальные границы применению нового закона. Ясно, однако, что десятки миллионов крестьян — от 14 до 12 всего их числа — одним думским голосованием превращены из общинных совладельцев в подворных собственников своих чересполосных участков.

* Кочаровский — экономист-народник, специалист по крестьянскому хозяйству. В 1890 г., не окончив гимназии, был арестован за участие в революционном кружке. В 1892 г. сослан сначала в Омск, а затем в Верный. Выпустил книгу «Русская община», встретившую резкую отповедь со стороны Ленина. В 1906 г. Кочаровский выпустил новую книгу «Народное право», в которой пытался систематизировать «неписанные» нормы крестьянского общинного права. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

Мало этого. В то время как введенная Думой новая статья, вместо того, чтобы создать юридические рамки для ликвидации общинного права, насильственно экспроприирует его в пользу права подворного, другая статья закона 9 ноября столь же произвольно экспроприирует семейно-подворное право в пользу права единоличного. Несмотря на то, что крестьянские дворы наделены землею по числу «душ», укрепленный участок объявляется неограниченной собственностью главы семьи. Семейно-бытовая собственность, как невмещающаяся в рамки гражданских законов, провозглашается несуществующей, и дети экспроприируются в пользу отца.

Столыпинский закон в его первоначальной редакции опирался на центробежные тенденции внутри общины, ставя себе задачей реализовать эти тенденции к исключительной выгоде «крепких и сильных». Пройдя через Думу, закон обогатился статьей, которая механически расчленяет десятки тысяч общин, независимо от степени и характера их внутреннего разложения. Сорвав с крестьянского землевладения общинный регулятор; закрепив подворные участки в их ужасающей раздробленности и чересполосности; усугубив этим все тягостные стороны взаимной зависимости крестьянских хозяйств и нимало не облегчив их земельной тесноты; наконец, одним ударом передав неограниченное право собственности на эти чересполосные участки главам семейств, — закон 9 ноября, прошедший через законодательную лабораторию 3 июня, широко раскрыл ворота «округлению» участков на одном полюсе деревни и беспорядочному обезземелению на другом.

«Земля потечет, — сказал в Думе черносотенный депутат Образцов*, произнесший одну из лучших речей во время аграрных дебатов, — потечет страшным потоком в руки кулаков, и мы через несколько лет, может быть через два-три года, уже не менее будем иметь, как 20.000.000 полного земельного пролетариата… Они (эти миллионы) явятся и скажут: «Если наша собственность оказалась не священной, а прикосновенной, так чья ж теперь собственность будет священна и неприкосновенна?» Страх пред этой перспективой заставил правительство уже во время думских прений внести к собственному закону нелепую поправку, воспрещающую скупать в пределах одной общины более 25 десятин: как будто обход этого ограничения может представить серьезные трудности.

* Образцов, В. А. — депутат-черносотенец третьей Думы от Екатеринославской губ. Был преподавателем духовной семинарии. Активный деятель «союза русского народа». — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

Пророчество Образцова продиктовано несомненной контрреволюционной проницательностью. Если б он был более образован, он мог бы сослаться на то, что ликвидация общинного землевладения всегда, даже при более благоприятных для господствующих классов условиях, являлась болезненным процессом и неоднократно приводила к бурным движениям крестьянства. В Англии узурпация общинных земель, начавшаяся в конце XV ст., развивается особенно быстрым темпом в течение XVIII ст., благодаря закону об огораживании общинных земель. Параллельно с этим шла палаческая борьба государства против нищих, воров и бродяг (плети, клеймение, пытки, казни), дополнявшаяся каторжно-благотворительными мероприятиями «в пользу» пауперов. В Саксонском курфюршестве расхищение общинных земель вызвало в 1790 г. массовые крестьянские восстания. Но наиболее интересные аргументы Образцов мог бы извлечь из истории французской революции. 14 августа 1792 г., т.-е. в тот критический период, когда монархия была уже упразднена, но республика еще не установлена, декрет Законодательного Собрания предписал разделение общинных земель. Наряду с последующими мероприятиями Конвента декрет 14 августа* был одной из причин отчаянного восстания в Вандее и Кальвадосе. 9 июня 1796 г., т.-е. уже после первых решительных успехов контрреволюции, раздел общин был приостановлен, а 21 мая 1797 г. — воспрещен.

* Декрет 14 августа 1792 года — принят Национальным Собранием по предложению депутата Никола Франсуа. Согласно этому закону, все общинные земли, общинные луга и выпасы, за исключением лесов и лесных зарослей, должны были быть разделены между членами общины и переданы им в полную собственность. Большинство коммунальных и департаментских управлений истолковало этот закон в том смысле, что правом владения общинной землей пользуются только старинные крестьянские семьи, живущие в данной коммуне из поколения в поколение. Вновь прибывшие же или просто «проживающие» члены общины, — к ним относились сельские рабочие и беднота, владеющие только садом и огородной землей, — правом на общинную землю не пользуются. Первые попытки проведения этого закона вызвали многочисленные протесты деревенской бедноты и привели к кровавым столкновениям с коммунальными властями. Раздел общинных земель вскоре был временно приостановлен, а 21 мая 1797 года воспрещен. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

На первый взгляд у нас события развиваются в прямо противоположном направлении: закон о разделе общин является первой широкой реформой правительства победоносной контрреволюции, в то время как борьбу против этого закона ведут партии революции. Но внутренний смысл процесса на самом деле совершенно иной. Мерами и приемами контрреволюции Столыпин хочет провести реформу, унаследованную им от не выполнившей своих задач революции, подобно тому, напр., как Бисмарк при помощи прусских пушек и шашек осуществлял объединение Германии, не достигнутое революцией 48 года. Само по себе распадение общины, которая находится в разных степенях внутреннего разложения, неизбежно, — и победоносная революция, несомненно, тоже должна была бы открыть широкий выход центробежным силам внутри крестьянства. Чтобы демонстрировать эту точку зрения, наша думская фракция даже выработала особый законопроект об условиях выхода из общины. Но в обстановке победоносной революции, — что предполагает: экспроприацию дворянства; освобождение крестьянства от всепожирающего фиска; демократию; быстрый рост личности крестьянина, его образовательного уровня и хозяйственной инициативы; наконец, могущественное развитие индустрии, — в этой обстановке личные и хозяйственные элементы разложения общины сравнительно безболезненно поглощались бы новыми производственными образованиями более высокого экономического типа. Эти благоприятные условия не затормозили бы, как надеются народники, а наоборот, крайне ускорили бы распадение общинного землепользования. Но совсем другое дело Россия настоящего дня. Если бы Столыпин — предполагая невозможное! — принял выработанные нашей фракцией нормы выхода из общины и отказался от всякого давления на общину извне, его закон дал бы минимальный результат. Это значило бы детской лопаткой подкапываться под основы аграрной революции. Именно потому, что деревня остается во всей ее дореволюционной земельной тесноте; именно потому, что царизм и милитаризм по-прежнему душат мужика; именно потому, что производительные силы при этих условиях развиваются крайне туго, а местами клонятся к упадку, — именно поэтому Столыпин не может держаться по отношению к общине политики laissez passer (невмешательства), именно поэтому он вынужден консервативной упругости общины противопоставить государственное насилие в лице земского начальника, губернского правления и стоящих за ними казачьих сотен. Чтобы в кратчайший срок вышелушить из разоренной общины значительный слой «крепких» и «сильных», нужны беспощадные меры кесарева сечения. И Дума 3 июня своим замечательным дополнением к закону 9 ноября совершенно обнаженно высказала ту мысль, что никакие, даже самые отважные административно-акушерские меры недостаточны там, где необходимо без промедления вспороть общине брюхо. Если эта работа пойдет успешно, на городские мостовые, на большие и проселочные дороги будут выброшены миллионы безземельных и безработных. Логика контрреволюционных мероприятий заранее предоставляет эту армию «слабых» и «лишних» соединенному действию алкоголя, эпидемий, голода и виселиц. Логика революции требует внесения в эти кадры политического сознания во имя самого отчаянного отпора, ибо дело идет о жизни и смерти. Какая сторона — и в какой мере — победит в этой исторической тяжбе? Это невозможно предсказать. Только борьба может дать ответ. А содержание этого ответа не в последней очереди будет зависеть от нас самих: от активности, решительности и единодушия нашей партии.

 

«Przeglad Socyal-demokratyczny», № 10, 29 (16) декабря 1908 г.