Затруднения внешние и внутренние.

21 августа 1909 г.

«Социал-демократ» № 7-8.

«Przeglad Socyal-demokratyczny» № 14-15.

1. Империализм, как выход.

Сыновей освобожденного французской революцией мужика Наполеон сделал участниками своих побед и своих грабежей. Он должен был опрокинуть и расшвырять старую рухлядь европейских тронов, прежде чем смог над трупом своей матери-революции воздвигнуть свой собственный солдатский трон.

Бисмарк ликвидировал национальную немецкую революцию, взяв на себя выполнение ее задачи. Для этого ему пришлось в 1866 г. разгромить Австрию, а в 1870 — Францию. Только после побед Пруссии он получил возможность приступить к объединению Германии — на солдатский, юнкерский, династический лад, — да и то лишь с привнесением такого корректива, как всеобщее избирательное право.

В смутные часы 1905 г. партии буржуазного порядка откровенно призывали русского поручика Бонапарта. Но он не появился. Зато они получили от судьбы в дар саратовского губернатора Столыпина, как перевод Бисмарка на язык нашей самобытной истории. У Бисмарка за спиной были победы при Садовой и Седане. У Столыпина— разгром при Мукдене и Цусиме. Бисмарк счел необходимым дать избирательные права народным массам. Столыпин начал с того, что обворовал уже завоеванные массами избирательные права. Да он и не мог иначе. Попробуй он «дать» всеобщее избирательное право, — и он получил бы парламент, в котором решающий голос принадлежал бы социал-демократии. Разогнав две Думы, Столыпин обнаружил, что умеет различать мнимые препятствия от действительных. Но выкроив третью Думу из социальных элементов контр-революции, Столыпин оказался перед действительными препятствиями — лицом к лицу. Совет объединенного дворянства, закулисный руководитель контр-революции, требовал полной политической реставрации и экономического status quo. Но надпись объединенного дворянства на царских векселях не могла иметь значения. Тут нужна была порука октябристской буржуазии. А эта требовала хотя бы бухгалтерского контроля над бюджетом и — расширения рынка. Антагонизм дворянского землевладения и торгово-промышленного капитала на основе неразрешенных задач революции сразу наложил на российского Бисмарка ручные и ножные кандалы. Теперь, когда звезда Столыпина явно на уклоне, прохвосты «Нового Времени», расчищавшие ему дорогу, обвиняют его в недостатке «творчества». Что Столыпин сделан не совсем из одного теста с Бисмарком, в этом мы не сомневались никогда. Однако же причины его несомненного банкротства лежат не в личной ограниченности этого дореволюционного губернатора, а в безвыходных противоречиях контр-революционной России.

В восстаниях 1905 г. рабочие оказались не в силах повалить царизм, а кадетам не удалось в первых двух Думах заворожить его. Но элементарные потребности экономического развития остались, — приходилось искать других путей. Когда освобожденцы, завтрашние кадеты, старались примоститься к революции, или когда кадеты, вчерашние освобожденцы, отмежевывались от революции и протягивали монархии руку примирения, они выступали в обоих случаях, как представители и парламентеры всего буржуазного общества, как его рекогносцировочный отряд. По самому существу их роли им приходилось забегать вперед, искать путей, Вынюхивать следы и в силу этого отрываться на время от тяжелых масс того буржуазного общества, которому они служили. В этом секрет их выборгского грехопадения, их мимолетной игры с красным петухом народного восстания, — чего им до сего дня не хотят простить их соседи справа. Во второй Думе кадеты со всей энергией выдвинули консервативные, собственнические тенденции своей программы и устранили все «промахи» своей перво-думской политики. Поэтому и крах второй Думы имел для них более принципиальное значение. Они поставили пред собой самый вопрос о методе. Выход из тупика они нашли в империализме.

И в этом случае, как и раньше, кадеты лишь забежали вперед, как идеологические лазутчики буржуазного общества. Революционные методы «оздоровления» внутреннего рынка не оправдали себя. Плоды контрреволюционного аграрного законодательства по 87 ст. утопают в смутной перспективе десятилетий. Между тем девятилетний почти непрерывный торгово-промышленный кризис требует немедленных героических мер — притока свежих капиталов из-за границы и расширения внешних рынков сбыта. Сильная власть, национальный престиж, энергичная дипломатия, боевая готовность, — эти идеи становятся в эпоху третьей Думы точками отправления кадетской оппозиции. И что же? Нелегальная партия, ошельмованная официальными и официозными публицистами, изгнанная по неблагонадежности из комиссии государственной обороны, кадетская партия становится лидером всех «патриотических» кампаний и похваляется тем, что не только октябристы, но и царские министры идут за ней по пути германофобских демонстраций и славянофильских оказательств. Империалистическое национальное единодушие и вместе с ним — выход из исторического тупика казались уже обеспеченными, когда события сурово призвали всю патриотическую банду к ответу. В русско-австрийском конфликте «новый метод» подвергся первому испытанию и потерпел позорный крах на глазах всего мира.

2. Сербский вопрос и русско-австрийский конфликт.

Для Сербии вопрос шел о самых основах ее существования. В хозяйственном и национальном отношении сербы находятся в таком положении, в каком итальянцы были до 1859 г., а немцы до эры Бисмарка. 8—10 миллионов душ сербо-хорватского племени рассеяны между собственно Сербией, Черногорией, Турцией (Новобазарский санджак и Македония), Австрией (Далмация и Истрия), Венгрией (Кроация и Славония) и Австро-Венгрией (Босния и Герцеговина). Собственно Сербия насчитывает всего 2,75 миллионов душ. Она отрезана от портов и с севера охвачена железным полукольцом австро-венгерских владений. Балканы, как рынок, для Сербии не существуют, так как земледельческое население полуострова не нуждается в продуктах сербского земледелия и животноводства. Таким образом ключ от всего сербского экспорта находится в руках австрийских и венгерских аграриев, которые по произволу преграждают сербской свинье выход на европейский рынок. Чисто-формальный акт «аннексии» Босни и Герцеговины вызвал бурное движение в Сербии именно потому, что закрепил для нее положение экономической безысходности. Национальным брожением стремились овладеть сербские политические дельцы, демагоги, высшее офицерство и династия, глава которой не столь давно проходил школу патриотизма в игорных домах и ломбардах Швейцарии. Тем не менее в корне неправильной была в этот ответственный момент позиция венской «Arbeiter Zeitung»*, которая за спиною вороватых демагогов и битых подсвечниками «династов» не хотела видеть широких кругов сербского народа с их экономическими интересами и национальным воодушевлением, — тем более неправильной, что официальные «герои» встретили достаточный отпор со стороны сербской социал-демократии, единственный представитель которой в скупщине, т. Кацлерович, с благородным мунсеством развивал свою точку зрения среди коалиционного рева всех политических партий Сербии.

Создание «Великой Сербии» мыслимо лишь в результате войны, из которой Австро-Венгрия вышла бы разбитой. Но борьба один на один с огромной военной державой, конечно, не по плечу маленькой Сербии. Она ищет помощи и озирается на Россию. Здесь-то и открывается поле для работы царской дипломатии и услуживающих ей политических партий. Столыпинская, октябристская и кадетская пресса продолжает отвратительную по дикости, лживому пафосу и блудливой трусости кампанию против австрийского «распятия» славян. Извольский, тот самый, что в Бухлау дал предварительное согласие на аннексию, в феврале явно провоцирует Сербию на сопротивление своей подмигивающей уклончивостью. Маклаковы и Хомяковы, Стаховичи и Череп-Спиридовичи посылали уже по телеграфу целые корпуса русских добровольцев. Сербский наследник Георгий, воспитанник петербургского кадетского корпуса и родной брат корнета Коваленского по духу, «дурно-воспитанный мальчишка», по аттестации князя Мещерского, является в Петербург, приемлет лобзание от царя и славяно-братский поклон до эемли от Иосифа Гессена, сербский политик Пазич привозит из Петербурга заверение, что Россия «во всяком случае не признает аннексии». На угрозу австрийского ультиматума сербские офицеры отвечают готовностью драться до так называемой последней капли крови, а кронпринц Георгий становится во главе «легиона смерти». Правительственное сообщение от 22 февраля (н. ст.) выражает уверенность, что Сербия не останется изолированной. «Русский гипноз» владеет безраздельно правящими кругами Сербии. 15ё правительство до последней степени напрягает силы и средства страны, тратит миллионы на боевые припасы, держит резервы под ружьем…

С своей стороны правительства Австрии и Венгрии обнаруживают полную готовность итти до конца; могущественное промышленное развитие последнего десятилетия заложило и здесь предпосылки боевого империализма, а Балканы по отношению к Австро-Венгрии лежат но линии наименьшего сопротивления. В конце февраля Австрия ликвидировала свои счеты с турецким правительством по поводу «аннексии», бойкот австрийских товаров в Турции прекратился, так что австрийское правительство увидело свои руки развязанными для расправы над Сербией. В случае, если последняя не прекратит мобилизации, Австрия грозит — карательной экспедицией. И — такова логика империализма! — когда на горизонте обрисовались большие события, те, в результате которых изменяются границы старых государств и создаются новые государственные тела; когда на очередь встал вопрос о применении к «делу» тех самых пушек, штыков и солдат, которых правительство получает через посредство парламента,— как австрийская монархия сочла своевременным отправить представителей нации по домам, чтоб без всяких помех перейти от разговоров к «настоящему» делу. В разбойничьих пещерах банков, а не в парламентах решались в эти дни судьбы народов и взвешивалась их кровь. Австро-Венгрия спешно ставит на военную ногу несколько корпусов и направляет их на дунайскую границу. Развязка близилась со дня на день.

В начале марта Англия, Франция, Германия и Италия предприняли посреднический акт в Белграде. Никто из них не хотел войны. И так как война была немыслима без поддержки Сербии Россией, то ключ от всей позиции неожиданно очутился в руках царской дипломатии (через несколько дней этот ключ оказался, как увидим, негодной воровской отмычкой). Россия формально присоединилась к «посредническому акту», но сделала это таким образом, чтоб подзадорить Сербию к дальнейшему сопротивлению. 6-го марта Австрия пригрозила окончательно запереть с 1 апреля границу для сербского скота. Но Сербия не унималась. В то время, как Гучков по поручению начал в Думе защищать «непопулярную» тактику отступления, сербский официоз напоминал, что царь обещал кронпринцу защищать Сербию до последних кровавых последствий. На ультимативные австрийские представления сербское правительство отвечало уклончиво и продолжало мобилизацию всех военных сил. «Мир уже умер, — писал 24-го марта официоз венгерского министерства, — только ему не хотят еще это сказать». Но в тот же день вечером сербский министр иностранных дел получил от Извольского телеграфное извещение, что в случае войны Сербия останется изолированной. 25-го марта весь мир облетает весть, что царская дипломатия без всяких оговорок признает аннексию, отказывая Сербии в каких бы то ни было правах на компенсацию — даже в экономической области. А еще через день втравленная в авантюру и позорно преданная, вконец истощенная и перегруженная долгами Сербия уже приступила к разоружению. В довершение всего 1-го апреля, когда истек торговый договор, торжествующая австро-венгерская аграрная свинья опустила шлагбаум под самым носом у своей обездоленной сербской сестры.

3. Дипломатическая Цусима и политические партии.

Фиаско царской дипломатии было беспримерно по своему позору. «Престиж» сразу пошел к чорту. На. физиономии государственных людей 3-го июня оказался багровый след пятерни, и «потерпевшие» (кадеты в том числе!) любезно разъяснили, что это отпечаток берлинской руки. Виноватым в дипломатической Цусиме (в стиле Небогатова, а не Рождественского!)оказалось, по разъяснению «Голоса Москвы», «давление, оказанное кн. Бюловым и, быть может, самим императором-Вильгельмом в Петербурге, давление, похожее на угрозу…» (№ 63). Из Берлина запросили: до какого предела думает итти петербургское правительство? и намерено ли оно извлечь меч? На прямой вопрос в Петербурге вынуждены были ответить: «нет, — ибо у нас… нет меча». Это признание было сделано громко, отчётливо, выразительно — и хотя оно лишь констатировало очевидный факт, впечатление от него получалось ошеломляющее. Где же ваша армия? спросили октябристы. Разбита в Манчжурии? Но с 1904 года прошло пять лет. За это время правительство ежегодно тратило на армию 425 млн. руб. и вливало в ее ряды 450 тысяч новобранцев. Это значит свыше 2 млн. душ и 2 миллиардов рублей! Где же результаты этих сказочных затрат? Октябристская пресса, вторя Гучкову, с остервенением набросилась на «гнусный режим кумовства и протекций» и на интендантское воровство, но она умолчала о главном. Она не сказала, что армия, противопоставленная народу и развращенная победами над ним, всегда оказывается в военном смысле ничтожной величиной. Она умолчала об этом, ибо не она ли пела хвалы Дубасову, покорителю Москвы.

Капитуляция пред Австрией и предательство Сербии в ее руки ставили крест на активной балканской политике России. Приходилось на долго отложить попечение о захвате единоверных балканских рынков для московской текстильной индустрии. Но вместе с тем под знак вопроса становились самые основы комбинации 3-го июня. Армия нужна царскому правительству для того, чтобы держать под штыком крестьян и рабочих. Это так. Но если тот же штык не способен побудить сербскую бабу наряжаться в московские ситцы, то стоит ли игра свеч? Армия в конце концов не для карьеры дворянских недорослей, «армия есть великая рабочая сила», разъяснял «Голос Москвы»: она должна обеспечивать прогрессивное поступление барышей. И оставляя далеко позади себя кадетскую печать, октябристский официоз грозил: «Ни одна нация не способна бесконечно оставаться верной тому (читай монархии), что дает ей только позор, унижение и разорение. Обманутая в своих лучших верованиях, страшная в своем необузданном гневе, она предъявит виновникам национального позора длинный список их грехов и потребует от них ответа» (№ 62). Так дипломатическое поражение подготовляло элементы думского конфликта между патриотизмом «хлопчатобумажным» и патриотизмом «барчуков».

С другой стороны — как это на первый взгляд ни странно! — дипломатический крах влил новую энергию в черносотенно-дворянские сердца. Не ясно ли в самом деле, что отныне конституционный декорум не нужен никому: получать международные оплеухи царизм сумеет М без парламентского резонанса. В августейшем подполье назревала мысль о новом государственном перевороте. Долой третью Думу с ее октябристским большинством! И долой Столыпина, связавшего себя с третьей Думой!

В этой «тревожной» атмосфере открылась весенняя сессия Гос. Думы. Конфликт висел в воздухе, ибо ни у одной ив сторон не хватило мужества довести дело до открытого разрыва. Шаг вперед — шаг назад! По второстепенному вопросу, неожиданно получившему в этих условиях «приниципиальное» значение (штаты морского генерального штаба), Николай II нанес Думе и министерству жестокий удар. Курского погромного горлана Маркова 2-го царь удостаивает личной аудиенции. И в то же время в рескрипте, отвергающем принятый Думою столыпинский законопроект, говорится о «полном Моем доверии» к деятельности совета министров и о незыблемости «установленного Мною государственного строя». Таким образом, с этой стороны пока что все оставалось по-старому.

Октябристы издали в апреле боевой документ. Он свидетельствует об «обострившемся за последнее время взаимоотношении политических партий», провозглашает манифест 17 октября «величайшим актом всего царствования» и выражает «чувства глубокого негодования» по поводу планов нового государственного переворота. А дальше?.. Еще до открытия сессии октябрист Еропкин напоминал в «Новом Времени» своей партии, что она «представляет со бей интересы владельческих классов населения»; что избирательный закон 3-го июня издан в интересах этих последних; что с переходом октябристов в оппозицию «третью Думу пришлось бы распустить, как и две первые»; что раскол в среде владельческих классов «разрушил бы самый оплот всего нашего социального государственного строя». Вряд ли, впрочем, люди Гучкова нуждались в этом грубом напоминании из дружеских уст. Они и без того умеют свой «необузданный гнев», которым «Голос Москвы» грозил «виновникам национального позора», вводить в лойальнейшее русло сотрудничества в потаенной комиссии государственной обороны.

Кадеты сделали вид, что собираются в конфликте октябристов с крайней правой играть роль смеющегося третьего. Но смех замер у них в горле как только стало казаться, что события грозят принять серьезный оборот. Переход октябристов в оппозицию? Октябристско-кадетский блок? Отставка Столыпина и разгон третьей Думы? — А дальше что? — «Путь к народу лежит через нас», лепетали они парализованным от страха языком («Речь», 5 мая). — Не лгите, — отвечал им чей-то незримый голос: путь к народу лежит поверх ваших ограниченных либеральных голов!

4. Персидская неудача.

Вопрос о занятии Персии русскими войсками ставился, насколько можно понять, еще на прошлогодних дипломатических совещаниях, подготовлявших аннексию Боснии и провозглашение болгарской независимости. Царская дипломатия, однако, долго колебалась, пускала пробные шары и отступала, опасаясь связать себе руки для требования «компенсации» на Балканах. Но туг ее успехи казались как мы видели, очень скромными. Она предала Сербию, капитулировала пред Австрией и, заступившись эа Болгарию, скинула в пользу Турции со счетов несколько десятков миллионов рублей. Это была прямая контрибуция, уплаченная царизмом младотурецкой революции поднявшей государственное значение страны.

Не успели финансисты сбалансировать счеты, как в Константинополе вспыхнуло бурное движение солдат, пошедшее на пользу контр-революции. Европейская дипломатия и ее пресса снова были застигнуты врасплох. Австрийский официоз «Neue Freie Presse» делал предположение, что восстание произведено на английские деньги. Французская «Liberte» не сомневалась, что расходы по мятежу уплачены берлинским казначейством. А «Новое Время» твердо энало, что в карманах турецких бунтовщиков бренчали австрийские кроны. Для «руководящих» политиков и публицистов внутренняя логика массовых движений — книга за семью печатями. Они отказываются принять задним число там, где можно было предвидеть*.

* За полгода до апрельской контр-революции мы писали: «Нет ничего невероятного в том, что — подобно тому, как интересы буржуазной «нации» нашли свое выражение через посредство офицерского корпуса, — так нужды крестьянства проявятся через посредство солдатской массы. При этих условиях игнорирование крестьянского вопроса со стороны партии, опирающейся на офицерстве, может оказаться роковым для судьбы парламентской Турции». См. «Пролетарий», № 88. — Л.Т.

Но они никогда не отказываются использовать. И вот в то время, как младотурецкое офицерство собирает вокруг себя верные ему войска и ведет их на Константинополь, петербургское правительство вплотную принимается за Персию. Оно наводняет прессу множеством телеграмм о будущих зверствах персидских революционеров и, вынужденное приспособляться к планам своего английского партнера, подталкиваемое жадностью и сдерживаемое трусостью, оно мечется из стороны в сторону, ставит персидскому правительству ультиматумы, не дожидаясь ответа, отдает приказания о вступлении русских войск в Персию и тут же эти приказания отменяет (21 апреля н. ст.). Рука об руку с Англией царское правительство— поистине зрелище для богов олимпийских! — требует от шаха восстановление конституции и амнистии для всех революционеров. Оно справедливо решает про себя, что подготовлять ли оккупацию страны под лозунгом: за меджелис или за шаха — разница небольшая. «Еще и еще раз повторяем, — умоляет «Речь» — нам нельзя завязать наши силы в Тавризе, когда все наше внимание должно быть обращено на Босфор». Но тщетно! В конце апреля отряд генерала Снарского: четыре эскадрона казаков, две конные батареи, три батальона пехоты и одна саперная рота, всего 2600 ч., вступает в Персию. При этом в особой ноте иностранным кабинетам царское правительство обязуется отозвать отряд, «как только в Тавризе водворится порядок». Между тем младотурки выходят победителями из борьбы, низлагают султана, возводят на трон другого и восстановляют в стране конституционный порядок мечем военной диктатуры. Надежда на то, что турецкая контр-революция откроет на Балканах новый период всеобщего хаоса и прикует к Балканам внимание всех европейских держав, оказалась тщетной, — и царское правительство проявляет в Персии жалкую нерешительность; его экспедиция ограничивается отдельными экспериментами разнузданного произвола, в общем же остается бессильной свидетельницей гражданской войны. Она вызывает к себе враждебность реакции, злейшую враждебность обманутых надежд и патриотическую ненависть всех элементов революции. Эти последние в Персии, как и в Турции, могут быть распределены на две группы. С одной стороны, передовые слои слагающейся буржуазной «нации» (интеллигенция, купечество, ремесленники), которые ведут борьбу против сословного и династического господства каджаров, против хищной теократии и засилья европейцев, их лозунг — централизованное персидское государство по европейским образцам. С другой стороны, идет борьба патриархально-варварских провинций, кочующих племен и орд против посягающего на них государства с его фиском и бюрократией. В этом сочетании виден результат того огромного внешнего давления, путем которого Азия насильственно втискивается в новые условия исторической жизни; разные ступени социального развития при этом искусственно сближаются и порождают комбинацию таких движений, которые в Европе были отделены одно от другого веками. Перевес при этом остается, конечно, за центростремительными тенденциями новой государственности: беспомощным при всей своей подчас свирепости взрывам свободолюбивых номадов знамя дает революционный национализм. Внутренние противоречия этой комбинации так или иначе найдут еще себе выход наружу, но пока что она сообщила персидской революции большую силу упорства. Русская политика в течение последних двух лет сводилась не столько к тому, чтобы защищать шахский деспотизм, сколько к тому, чтоб не дать окончательной победы ни одной стороне и поддерживать таким образом непрерывный хаос, как необходимую предпосылку окончательного расчленения страны. Во то время, как Снарский разоружал тавризских революционеров и налагал контрибуцию на Саттар-хана, а русско-английская дипломатия прививала шаху конституционные убеждения, революционные силы стягивались к Казвину для похода на Тегеран. Тщетно британский и русский поверенные разъясняли мятежникам, что их выступление «мешает восстановлению конституции» и потому является «крайне неуместным», — националисты и бахтиары с удвоенной энергией выполняли свой план. Тогда из Петербурга отдают кавказскому наместнику приказ: двинуть из Баку через Энзели к Казвину второй отряд, размером около 2000 чел. Слишком поздно!, скрежещет зубами «Новое Время». Промигали турецкую революцию и балканские затруднения, промигали константинопольскую контрреволюцию, не нашли ни удобного времени, ни удобного повода, чтоб покончить с шахом, со всеми этими фидаями и бахтиарами, а заодно с самостоятельностью Персии. Теперь события развиваются на виду у всех, английскому правительству приходится считаться с общественным мнением демократическаго избирателя, а русскому правительству— с мнением английского… Слишком поздно! В середине июля (н. ст.) революционеры берут Тегеран, шах укрывается в русском посольстве, откуда собирается на южный берег Крыма: из-под защиты Ляхова — под высокую руку Думбадзе.

5. Империализм и наши задачи.

Оккупация Персии должна была послужить реваншем за балканский провал. Что персы в отличие от сербов не пишут кириллицей и повинны в шиитской ереси, на это Цинделю, Крестовникову и Гучкову в конце концов в высокой степени наплевать. Если кадеты своему «протесту» против персидской авантюры старались придать принципиальный славянофильский характер, то лишь для того, чтобы прикрыть свои опасения за ее успех. С своей стороны они сделали все, что могли, чтоб примирить английское общественное мнение с политикой царизма и таким путем облегчить расчленение Персии. Вместе с октябристами кадетские депутаты подписали протест против манифеста английской рабочей партии, который приветствовал «представителей русского народа», а царю отказывал в гостеприимстве английских народных масс. Кадетские лидеры вместе с октябристскими объявили себя возмущенными «нанесенным (им) оскорблением», — и пред лицом европейской демократии солидаризировались с «нашим Государем». В огромной книге, посвященной нравственному распутству европейского либерализма, это событие останется, как одна из самых отвратительных страниц. Дело российской социал-демократии — сорвать последние остатки демократического грима с этих бесстыдных либеральных рож и показать их европейской пролетарской демократии во всей их византийской наготе!

Но и другие задачи вырастают пред российской социал-демократией из империалистического союза царизма и буржуазных партий. Судьба Персии на весах истории еще не взвешена и не решена. Русские отряды еще не покинули Тегерана и Тавриза. Они еще ждут своего часа. И этот час может наступить скоро. В тот момент, когда мы пишем эти строки, над Балканами сплошной тучей висит призрак греко-турецкой войны. История снова хочет посмеяться кровавым смехом над заверениями коронованных тупиц, которые в своих заздравных тостах дают ей миролюбивые директивы, а в свои рукопожатия вкладывают гарантии спокойного развития. Движимая логикой военно-революционной диктатуры Турция ищет воинских побед. Если война разразится, она поставит на карту судьбу новой Турции, для которой поражение означало бы крах нового режима, а победа окончательно упрочила бы военную олигархию и тем проложила бы путь турецкому бонапартизму. Вместе с тем война снова развернет весь свиток балканских вопросов и сосредоточит на них внимание и силы-европейских держав. Такое положение было бы как нельзя более благоприятно для заплечных мастеров «нашего Государя» и для тех партий, которые заодно с ними и с ним. Для Персии это положение означало бы смерть.

Зорко следить за развитием международных отношений. Вскрывать их связь с игрой политических партий внутри страны. Давать общественному мнению социалистического пролетариата ясное и отчетливое выражение. Объединять политическую агитацию в массах и объединять политические выступления масс. Неутомимо организовать партию в ожидании великих событий. Таковы наши задачи.

И внутреннее развитие страны, и международное положение ставит пред Россией альтернативу: империализм или революция? Предпосылки успешного империализма минимальны. От социалистического пролетариата в значительный мере зависит уничтожить их совсем.

Наш лозунг: против империализма — за революцию!

Н. Троцкий.