Из русской жизни:

«Правда» № 8, 21 (8) декабря 1909 г.

Водка и наша борьба.

(К противоалкогольному съезду 28 декабря — 6 января.)

В конце декабря и начале января собирается в Петербурге всероссийский съезд по борьбе с пьянством.

Водка, вино, «казёнка» — сколько связано с этим в жизни городского или сельского рабочего! Вся жизнь, можно сказать, проносится при упоминании этого слова, и какая жизнь! — Страдания, издевательства и снова страдания… Точно маску или шапку-невидимку привык одевать на свое горе-горькое улыбку пьяного русский рабочий, когда жить больше невмоготу.

Но когда было весело жить? Были, правда, незабвенные дни, недолго они продолжались — октябрь, ноябрь, декабрь 1905 года! — скоро после этого кончились. И русский рабочий да крестьянин объявили тогда непримиримую войну царскому вину. Но дни те быстро прошли и в политых рабочей кровью улицах бойчее прежнего заторговал казённый кабатчик. Стало быть невесело вновь стало на Руси.

Но в дни свободы народ русский, бойкотируя водку, одним ударом решил вопрос — отчего пьет в России рабочий и крестьянин? Оттого, что нет ему просвета, оттого, что он угнетен и задавлен до крайнего предела. Правительственный грабёж и царский гнёт, помещичья кабала и бесчеловечный режим фабрикантов — вот виновники пьянства и вырождения русского народа. Свободы, просвещения, лучшей жизни! — и пьянство само собой сократится.

Нынче собирают съезд по борьбе с пьянством самарский богатый купец Челышев и другие представители буржуазии. Они видят российский ад, уносящийся в винных парах, но когда для русского народа ад этот глубокая драма, для них это нарушение благочиния, тревога, что в кармане народа не останется грошей для покупки их товаров. Причины его они взваливают на шею самого русского народа. — «Мужик-де да рабочий лентяй, разбалованы, оттого и пьют» — решают они. И бороться с пьянством они считают нужным лишь проповедью, а не устранением коренных причин процветания «монополии». Погружая сами своей эксплуатацией в тину нужды рабочих и поддерживая правительственный гнёт и грабёж, эти представители богатых классов своим решением вопроса о пьянстве умывают руки перед горем народным, точно Пилат пред Христом.

Но российский пролетариат, городской и сельский, российская крестьянская беднота должны дать в дни съезда достойную отповедь новым отцам-проповедникам. Пусть дни съезда станут днями суда рабочих и крестьянских делегатов над пьяной пляской кровавых победителей народа. Пусть на этом съезде перед всей Россией развернётся во всю ширь ужасная картина жизни угнетённых классов. И пусть эти дни послужат первыми проблесками новой широкой борьбы с произволом спаивателей народа!

 


«Чтоб не дышала!» (Курловский набег).

Не успели заглохнуть отголоски думского запроса о преследовании профессиональных союзов, а провинциальные и столичные власти уже торопятся показать, что их трудолюбию Думские речи нисколько не мешают. Губернаторы, согласно министерскому циркуляру, травят потребительские лавки. В Москве задушили в ноябре союз торговых служащих, а в Петербурге от осады перешли к штурму и принялись огнем и мечом искоренять легальные рабочие организации. Начали — уж это ли не знаменательно? — с антиалкогольной комиссии профессиональных союзов. Не потому, собственно, что в борьбе с сивухой увидели подрыв государственности и косвенное оскорбление величества. Нет, тут другая, более прямая причина. Ее называет и наш петербургский корреспондент, и автор письма «По России». Рабочие шевелятся! — вот в чем дело. Бомб не делают, всеобщих стачек еще не организуют, даже прокламаций пока что почти не печатают, — но явно шевелятся, дышат и вообще обнаруживают возмутительные признаки жизни. Как некий ретивый поручик требовал от своей роты: «чтоб не дышала!» — так и люди 3 июня это же нехитрое требование предъявляют рабочей массе. — Чтоб не дышала! Ибо стоит массе неосторожно расправить оцепеневшие члены — и весь их торжественно возвещенный порядок может нечаянно полететь к чорту.

- Профессиональные союзы? Образовательные общества? Съезды по борьбе с пьянством? — Они все готовы допустить, но при одном условии: чтоб не дышала! Ибо пролетарское дыхание, как твердо знает Курлов*, есть продукт преступной агитации, — агитация же подлежит искоренению. Но вот тут-то и возникают неодолимые трудности: несмотря на обилие провокации, опасный агитатор стал неуловим. Где он? Везде и нигде.

* Курлов — видный чиновник царского самодержавия. Во время революции 1905—1906 гг. был последовательно губернатором в Минске, Курске и Киеве. В бытность его губернатором в Минске, на него было произведено покушение эсерами Пулиховым и Измаилович. Позднее Курлов стал работать в департаменте полиции. Был назначен командиром корпуса жандармов и начальником главного тюремного управления. На этих постах выдвинулся как один из наиболее усердных деятелей контрреволюции. В начале 1909 г. Курлов был назначен товарищем министра внутренних дел Столыпина, который поручил ему управление департаментом полиции и духовных дел. После убийства Столыпина, Курлов подал в отставку. Во время февральской революции был арестован Временным Правительством. После Октября Курлов был освобожден. После убийства Володарского, опасаясь репрессий, бежал за границу, где на досуге написал свои воспоминания. — Генерал П. Г. Курлов. «Гибель императорской России», Берлин. 1923 г. — Редакция Госиздата в 1920-е гг.

О профессиональных союзах и говорить нечего. Но вот потребилка, мирная, скромная потребилка, — а мятежный дух неуловимым облаком носится над нею. Устроили воскресную школу, любительский рабочий театр, общество трезвости, похоронную кассу, — глядь, «агитатор» уже откликается со всех сторон: «А я тут!» — Полицейский остолоп кружится, мечется, ищет, нюхает — и не находит. «А я тут! А я тут! А я тут!» — слышатся ему справа, слева, сверху и снизу. — Неуловим «агитатор», ибо он в массе растворился. Ибо дух массы мятежен. Ибо революция вошла во все кровяные шарики пролетарского организма — и ничем ее оттуда не изгнать.

- Вы так? — скрежещет зубами Курлов, — а мы этак! Если нельзя по агитатору, — бей по массе! Сокрушай союзы, потребилки, клубы, школы, кассы! Расшвыривай рабочих, вноси хаос на фабрики и заводы. Чтоб не дышала!

- А как же быть нам с производством? — откликается Капитал. — Ведь я жду промышленного подъема.

- А как же быть нам с социал-демократией? — возражает ему Порядок. — Ведь она ждет политического подъема…

Злобно и растерянно глядят они друг на друга: капитал и порядок. Сила сейчас у них. Но в самой силе их — слабость. Создали сложное общественное и государственное хозяйство, стремятся привлечь к промышленности английские и французские миллиарды, нуждаются в многочисленных интеллигентных, трезвых, трудоспособных рабочих. А вместе с тем травят, дезорганизуют и ожесточают их. Сегодня, для собственного успокоения, разрушают рабочие школы и антиалкогольные комиссии; а завтра, для успокоения рабочих, оказываются вынуждены снова отпустить возжи…

Кто от нового набега выиграет? Не они, а мы. Подпольем нас не удивишь: привыкли. Зато власти лучше нашего вбивают рабочим в головы сознание того, что шила в мешке не утаишь, пролетарской природы не скроешь, урезыванием своих задач никого в заблуждение не введешь. Партию строить нужно, крепкую гибкую рабочую партию, которая планомерно объединяет деятельность всех открытых рабочих организаций; которая из своего подполья заменяет их, когда полицейская метла сметает их на время с лица земли; которая призывает к их восстановлению, как только реакции приходится — а ей придется — очистить ту или другую позицию.

Строить партию! — вот ответ на Курловский набег.


Кому судить мужика?

Кому судить мужика? Закон 9-го ноября, положивший начало разрушению крестьянской общины, налагает на правительство обязанность продолжать это дело и в другой области законодательства. В деревне создается новый слой мелких собственников, зажиточных хуторян, — разумеется, он создается насчёт деревенской бедноты и на её же счёт он будет жить. Зажиточные хуторяне, о которых мечтает Столыпин как об опоре трона, превратятся скоро в маленьких паучков; наряду с крупными пауками, помещиками, они будут сосать кровь тех крестьян-рабочих, которые не удержались на самостоятельном хозяйстве и не ушли в город, но остались в деревне в качестве сельских рабочих. Что деревенские богатеи, выделяющиеся из общины при помощи земского начальника, не очень хорошей славой пользуются в деревне, это Столыпин знает хорошо. Обезопасить новый порядок в деревне от недовольства деревенской массы, укрепить его бесповоротно — вот чем более всего обеспокоено правительство. Этой цели должна служить и реформа местного суда.

До сих пор порядок был такой. Когда крестьянин судился с помещиком, судьей был земский начальник, сам помещик. А когда крестьянин судился с крестьянином, то эти «дурацкие, мужицкие дела» решал крестьянский волостной суд. На всякий случай земскому было дано право и тут распоряжаться по-своему: отменять приговоры волостных судов, давать суду указания, то есть попросту приказывать. Нечего и говорить, какие при этом получались порядки. Хотя волостной суд обязан судить не по закону, а по совести, да на совести-то волостных судей верхом сидит земский начальник и поворачивает её по-своему.

Теперь правительство, само испакостившее волостной суд, выступает с предложением реформы. Оно предлагает — и с этим согласилась комиссия третьей Думы и, наверное, согласится Дума — волостной суд заменить особыми мировыми судьями, избираемыми на земских собраниях из числа людей, обладающих земским цензом, то есть из числа помещиков. Новый судья будет судить уже все дела, и помещичьи, и крестьянские, судить уже не по обычаю, а на точном основании закона. Нужно установить новые земельные отношения крепко, и потому вместо волостного крестьянского суда по обычаю и совести вводится твёрдый бессовестный закон.

Октябристы в Думе не упустили случая похвалить за это правительство и самим похвастаться своей либеральностью: вот, мол, у нас будут выборные судьи от земства. Но по нынешним временам воробья на мякине не поймаешь и даже правый депутат Челышев не удержался, чтобы не заметить, что ведь «в земство крестьянин допущен только для запаха». Но это замечание, как и особое мнение других правых крестьян, предлагавшее оставить все по-старому, объявлено неуместным и оставлено октябристами без ответа. В этом вопросе они держатся именинниками: не только министр, но и кадеты им сочувствуют. Министр издевается над невежеством волостных судей, а кадет Родичев поддерживает его и говорит, что суд должен быть единоличным, что судить нужно не по обычаю, потому что обычаи устарели, а по закону. Этому конституционному демократу хороший судья все ещё рисуется в виде молодого доброго барина, которого и мужики любят и начальство одобряет. Что свободный народ сам может и должен избирать себе независимых судей, из своей среды, что общественное мнение народных масс выше изданных правительством законов, хотя бы они и были даже одобрены третьей Думой, — об этом кадеты не сказали. Истинная демократия лежит за границей их программы. В третьей Думе она представлена только небольшой кучкой в 19 человек, которых Дума не слушает, потому что они — социал-демократы.

Судей избранных всенародно на основе всеобщего избирательного права — вот чего требует социал-демократическая программа, но такое требование, конечно, не может быть принято октябристской Думой: для этого и сама Дума должна избираться таким же всеобщим голосованием.


Чересполосица и социализм.

«Чересполосица, не объяснимая никакими особенностями почвы, рельефа (поверхности) или водоснабжения, это ли — сказал в Думе министр Кривошеин — не величайшая помеха для всякого улучшения сельскохозяйственной культуры?»

Положим, величайшей помехой является сейчас не чересполосица, а сами самодержавные землеустроители в помещичьих и чиновничьих уездных комиссиях, в Таврическом дворце и в министерских канцеляриях. Однако, бесспорно, и чересполосица — великое зло. Только как же правительство с Думой искореняют ее?

Они собираются уничтожить чересполосицу, выросшую из общинных порядков, внутри отдельных хозяйств, — зато не менее горькую чересполосицу мелкой собственности насаждают они в земельном владении всей страны. 80 миллионов десятин, принадлежащих средним и крупным помещикам, они оставляют неприкосновенными в руках владельцев. А 150 миллионов крестьянской и казенной земли хотят разбить на несколько миллионов хуторов. На каждом хуторе — свои орудия, свой скот, своя изба, своя конюшня, свой колодезь, свой огород. Это — на 8 и 10 десятинах! При запашке, при посеве — не с почвой приходится считаться, не с климатом, не с водоснабжением, а с границей владения, с межой, с вехой, поставленной землемером!

Сколько труда человеческого, сколько сил почвенных было бы сбережено на пользу общую, если бы все это сплошное поле в 230 миллионов десятин мог поднять и засеять, подчиняясь только климату и свойствам почвы, один совокупный хозяин и совокупный работник — народ, объединяющий свои силы и средства в социалистическом производстве.

Общинной чересполосице правящие классы противопоставляют слабый, изолированный, беспомощный хутор. Чересполосице хуторского хозяйства пролетариат противопоставляет социалистическую обработку общественной земли.


Добровольно?

Самодержавие или Конституция? — Сегодня, как и три года назад тянется меж либералами и правительством этот спор. — Нет, не Конституция, — отвечает Столыпин в своей России — ибо представительный строй государем его народу добровольно, а не вырван у него чем-либо.

Добровольно? Неужели они забыли октябрьскую стачку — те дни, когда самодержавный шие зубы отбивали дроби смертельного испуга, а все сильные министры основали меж Петербургом и царским село, как перепуганные тараканы? — Нет, они не забыли, все помнят, — они лгут. Но никакая ложь не сделает бывшая не бывшая.

Повторим же им снова: манифест 17 октября есть отпечаток пролетарской подошвой на золоте романовской короны!

«Правда» № 8, 21 (8) декабря 1909 г.