Слово русским рабочим и крестьянам о наших друзьях и врагах и о том, как уберечь и упрочить Советскую Республику

(Речь, произнесенная на рабочем собрании 14 апреля 1918 г.)

Подстрочные заметки в большинстве позаимствованы из издания Госиздатом в 1926 г. Сочинений Л. Д. Троцкого. Исключения помечены.

— Искра-Research.


Товарищи! Наша страна — единственная, где власть находится в руках рабочего класса. И мы со всех сторон слышим голоса советчиков: бросьте, это дело не по вас. Смотрите, сколько затруднений на пути Советской власти! И верно: затруднений много, препятствия на каждом шагу. Где причина? Оглянемся вокруг, оценим положение, подсчитаем друзей и врагов, заглянем вперед.

Мы получили от наших предшественников — царя, Милюкова, Керенского — вконец расстроенное государство. Нет никакого сомнения в том, что сейчас наша страна находится в тяжких условиях, но условия эти сложились в результате всей предшествовавшей истории и, в частности, этой войны. Царь с Милюковым вовлекли нас в войну. Царская армия оказалась разбита. Разразилась революция. Трудящиеся всех стран ждали, что революция даст мир. А Милюков с Керенским шли на поводу у союзных империалистов, затягивали войну, обманывали ожидания, компрометировали революцию. Тогда рабочие восстали и взяли власть в свои руки. Мы сделали с своей стороны все возможное для того, чтобы поднять доверие к русской революции, для того, чтобы сказать европейским рабочим, что русская революция — это не Милюков, не Керенский, что русская революция — это рабочий класс, это трудящийся пролетариат, это крестьянин, который не эксплуатирует чужого труда. Это мы сделали. Да, товарищи, мы не имеем теперь еще победы, мы не обманываем ни себя, ни вас. Европейский милитаризм оказался еще слишком сильным, еще движение рабочих масс не нанесло ему того удара, который будет спасительным и для европейских рабочих и для нас. И европейский милитаризм использовал вполне и целиком ту отсрочку, какую ему дала история. Русская революция достигла своей вершины, европейская еще не началась. И вот на этом промежутке развернулись наши переговоры с Германией и Австро-Венгрией, после того как доверие к русской революции было подорвано политикой Милюковых, Керенских, Церетели и Черновых. Нам говорят: вы подписали Брест-Литовский мирный договор, который является договором грабительским и угнетательским. Верно, верно, нет более грабительского, нет более угнетательского договора, чем Брест-Литовский. Но что такое этот договор? Это есть вексель, старый вексель, который был уже подписан Николаем Романовым, Милюковым и Керенским, а мы только платим по этому векселю, который ими был написан и подписан (шумные аплодисменты).

Разве мы начинали эту войну? Разве рабочий класс разнуздал кровавую стихию этой бойни? Нет! монархи, имущие классы и либеральная буржуазия прежде всего. Разве мы вызвали эти страшные поражения, когда несчастные солдаты оказались на Карпатах без винтовок и без снарядов*? Нет! это сделал царизм, поддерживавшийся русской буржуазией.

* Речь идет о знаменитом наступлении русской армии в Карпатах в феврале 1915 года. Преступная халатность и продажность военного министерства заранее обрекала поход на неудачу: армия оказалась в самый разгар наступления без винтовок, без огнеприпасов, без обмундирования и продовольствия. Бросившим на этот участок свои силы австро-германцам удалось нанести русским войскам жестокое поражение.

А разве мы промотали 18 июня, в этом позорном и преступном наступлении, капитал русской революции, ее доброе честное имя, ее авторитет? Нет, это были соглашатели, правые эсеры и меньшевики, совместно с буржуазией. И нам был предъявлен счет за все их преступления, и мы вынуждены были, стиснув зубы, по этому счету производить расплату. Мы знаем, что это есть счет ростовщический, но, товарищи, не мы заключали эти займы, не мы за них нравственно отвечаем пред народом, наша совесть чиста. Мы стоим перед рабочим классом всех стран, как партия, которая выполнила свой долг до конца. Мы все договоры опубликовали, мы искренно заявили, что согласны заключить честный демократический мир. И это заявление осталось, эта мысль осталась в сознании, в совести рабочих масс Европы и там совершает свою подпольную, внутреннюю, глубокую работу. Верно, товарищи, то, что сейчас границы нашей страны и на востоке и на западе не обеспечены. На востоке — там Япония давно покушается отхватить у нас плодороднейшие и богатейшие пространства Сибири*, и японская правительственная печать спорит только на тему о том, до какого места Япония призвана «спасать» Сибирь. Так они говорят, так и пишут: «Мы дадим ответ перед небом и богом за судьбы Сибири». Одни говорят, что небо приказало им захватить Сибирь до Иркутска, другие говорят — до Урала. Это есть единственное разногласие в среде имущих классов Японии. Они искали разных предлогов для своего набега. Это началось не со вчерашнего дня. Еще при царизме, затем в эпоху Терещенко-Керенского шли со стороны России тайные глухие жалобы путем секретных документов насчет того, что Япония подготовляет захват наших дальневосточных владений. Почему? Да потому, что они плохо лежат. В этом ведь и состоит вся политика международного империализма. Всякие формы, фразы: «демократия», «судьбы малых народов», «справедливость», «веления бога», все это слова, фразы — для того чтобы обманывать народ, для того чтобы дурачить темных людей, а по существу они норовят в карман захватить все, что плохо лежит. Вот в чем сущность политики империализма! (шумные аплодисменты).

* Япония в течение многих лет стремилась захватить русский Дальний Восток. Выход России из мировой войны, вызвавший озлобление союзников, окружение Советской Республики тесным кольцом контрреволюции создали для Японии благоприятные условия для осуществления своих стремлений. Уже в ноябре 1917 г. японские крейсера вошли во Владивостокский порт, а 12 декабря 1917 г. во Владивостоке высадился японский десант с крейсера «Микадо». Через несколько дней во Владивостокский порт пришли еще и другие крейсера, которые высадили 4 тысячи человек. Японский адмирал заявил Владивостокскому Совету Рабочих Депутатов, что этот десант ни в коем случае не должен рассматриваться, как начало военных действий против России, а имеет целью лишь защиту интересов японских граждан. На самом же деле Япония стремилась захватить Приморскую и Приамурскую области, как политическую и стратегическую базу на Тихом океане, и русскую (северную) часть Сахалина, обладающую большими минеральными богатствами. Япония хотела отрезать Россию от берегов Тихого океана, изолировать ее от Китая и таким образом утвердить свое господство на Дальнем Востоке. Высадившийся десант был лишь началом подготовлявшегося захвата.

К активному осуществлению своих оккупационных планов Япония приступила гораздо позже. 29 июля 1918 г. японцы совместно с чехами и русскими белогвардейцами захватили город Владивосток. При содействии японцев чехи заняли в июле 1918 г. Никольск-Уссурийск. Япония поддерживала все группировки, боровшиеся против Советской России, поддерживала надежду русских контрреволюционеров и черносотенцев на восстановление царизма в России, используя их в качестве орудия своих империалистических замыслов. 12 августа 1918 г. последовала высадка во Владивостоке 12-й дивизии, и японский генерал Отани стал во главе союзных экспедиционных войск. В конце декабря 1918 г. японцами была занята Чита, в которой засел японский агент Семенов. В конце 1919 г. Япония оказалась единственной страной, которая хозяйничала на Дальнем Востоке. В начале 1920 г., в связи с разгромом Колчака и наступлением Красной Армии на Сибирь, японское правительство заявило, что оно не допустит проникновения красных на Восток. В феврале 1920 г. японцы начали сооружать окопы и проволочные заграждения в окрестностях Владивостока. В марте 1920 г. японцами был занят ряд крепостных укреплений в окрестностях Владивостока, и 4 апреля 1920 г. они овладели городом, где в течение двух дней грабили и убивали мирное население. 5 апреля японцы захватили Хабаровск и, наконец, 19 апреля 1920 г. военной силой захватили Сахалин.

Но укрепление Японии на Дальнем Востоке ставило в невыгодное положение Антанту, а в частности Англию, которая конкурировала с Японией в Азии. На Японию было оказано давление со стороны Антанты, и благодаря этому 29 апреля 1920 г. между японским и русским (советским) командованиями было заключено соглашение о прекращении военных действий. Расположение японских воинских частей на русской территории осталось по-старому, но была лишь установлена 30-верстная нейтральная полоса по обе стороны от всех железных дорог, захваченных японскими войсками. Однако, японское командование нарушало установленное ими же обязательство. 30-верстная полоса не раз использовалась позднее для вооруженных налетов на русские войска семеновскими и каппелевскими бандитами, которые поддерживались Японией деньгами и оружием. 14 июля 1920 г. японским командованием был издан приказ, что «все учреждения (на Сахалине) должны 25 июля передать все дела японскому командованию». Позднее были отменены все арендные договоры, заключенные русскими властями. Таким образом, Сахалин и Приморская область стали политически и экономически собственностью Японии. Такое положение продолжалось вплоть до января 1925 г., до момента заключения договора между СССР и Японией, по которому последняя обязалась очистить оккупированные ею области.

И вот, товарищи, японцы пустили сперва, этак месяца полтора тому назад, по всему миру слух, будто Сибирская железная дорога не сегодня-завтра будет захвачена германскими и австро-германскими пленными, которые там-де организованы и вооружены, и будто 20 тысяч этих пленных ожидают только приезда германского генерала. Даже и фамилию этого генерала называли, все с полной точностью. Об этом говорил японский посол в Риме, и вести о предстоящем захвате Сибирского пути по радиотелеграфу из японского генерального штаба распространялись по всей Америке. И вот я предложил здешней английской и американской миссиям, чтобы показать перед общественным мнением всего мира, какая тут кроется постыдная ложь для подготовки грабительского, разбойничьего захвата, — я сказал военным миссиям английской и американской: «Дайте мне одного английского и одного американского офицера. Я пошлю их сейчас вместе с представителями нашего Военного Комиссариата по Сибирской железной дороге, пускай они посмотрят, сколько там немецких и австрийских пленных, вооруженных для захвата Сибирского пути» (аплодисменты).

Им, товарищи, неудобно было отказаться. И назначенные ими офицеры поехали, получивши от меня документы, чтобы им сибирские советы оказывали самое полное содействие: пускай осмотрят все, что захотят видеть, пускай получают полный, свободный доступ всюду. И потом мне показывали каждый день их доклады по прямому телеграфному проводу. Разумеется, нигде решительно никаких враждебных нам вооруженных пленных они не нашли. Они увидели, что, в отличие от русской железнодорожной сети, сибирская сеть лучше охраняется и лучше работает. Они нашли только 600 вооруженных венгерских пленных, которые являются социалистами-интернационалистами и передали себя целиком в распоряжение Советской власти против всех ее врагов. Вот все, что они там нашли. Обнаружилось с полной ясностью, что японские империалисты и японский генеральный штаб сознательно и злонамеренно обманули общественное мнение для того, чтобы оправдать предстоявший грабительский набег на Сибирь, чтобы сказать: немцы угрожали Сибирской железной дороге, а мы, японцы, спасли ее своим набегом. Эта уловка сорвалась. Тогда они выдвинули другую — экспромтом, сразу. Во Владивостоке кто-то убил каких-то двух или трех японцев. Следствия по этому поводу еще не было. Кто их убил? Убили ли их японские агенты, простые грабители или германские или австрийские шпионы, — этого никто еще не знает. Но 4 апреля они были убиты, а 5 апреля японцы высадили первые две роты во Владивостокском порту. Что же! Если не помогли сказки про захват Сибирской железной дороги германскими пленными, то помогла кровь двух или трех убитых японцев, убитых, по всей вероятности, по заказу японского же генерального штаба, чтобы создать благовидный предлог для наступления на нас. Такого рода убийства из-за угла входят целиком в практику международной капиталистической дипломатии. Но тут произошла заминка — высадили две роты и прекратили десант. Агенты английские, французские и американские приходят к нам в комиссариаты и говорят: «Это не грабеж, это не начало грабежа и захвата — нет, это так, местное приключение, местное временное недоразумение». И мы наблюдаем, действительно, как бы колебание у самих японцев. Во-первых, страна истощена у них милитаризмом, а поход против Сибири есть большое и сложное, дорого стоящее дело, ибо ясно, что сибирский рабочий и крестьянин, сибирский крестьянин, крепкий, кряжистый, — я достаточно хорошо познакомился с ним в прошлую эпоху, — сибирский крестьянин, который не знал крепостного права, разумеется, не даст японцу взять его голыми руками. Там нужна будет долгая и упорная борьба. И в самой Японии есть партия, которая этого боится. А с другой стороны, американские капиталисты, которые конкурируют непосредственно с Японией на берегах Тихого океана, не хотят усиления Японии, своего главного врага.

И вот, товарищи, наше преимущество в том, что мировые грабители, хищники с большой дороги, друг с другом враждуют, друг у друга рвут куски. Вот эта вражда Японии с Соединенными Штатами Северной Америки на дальневосточных берегах есть для нас большой выигрыш, ибо дает нам отсрочку, дает нам возможность свои силы собирать и выжидать того момента, когда поднимется нам на подмогу европейский и мировой рабочий класс.

А на Западе, товарищи, мы наблюдаем сейчас новое ожесточение страшной 45-месячной бойни*158. Казалось, все адовы силы уже пущены в ход, казалось, больше придумать нечего, война уперлась в тупик. Если страны, которые боролись раньше со свежими силами, не одолели друг друга, то, казалось бы, чего ждать дальше, откуда ждать победы? Но в том-то и дело, что чародей капитализма вызвал этого дьявола войны, а заклясть его снова не может. Не может буржуазия, скажем, германская, вернуться к своим рабочим и сказать: вот мы вели эту страшную войну в течение четырех лет, столько-то жертв вы понесли, а что вам принесла война? — ничто, нуль. И не может английская буржуазия вернуться к своим рабочим, имея круглый нуль для них в результате неслыханных жертв.

* В период произнесения речи военный перевес и военная инициатива были в руках коалиции центральных держав. Грандиозное немецкое наступление началось 21 марта 1918 г. Уже к 25 марта немецкие дивизии совершенно разбили 5-ю английскую армию и заняли города Бапом, Комбль, Нель и Нуайон. Удачное наступление освободило немецкой армии путь на Амьен. Продолжавшаяся с 30 марта по 1 апреля атака на Амьенскую крепость была, однако, отбита. Тогда немецкое командование решает повести наступление на фландрские горы (по линии Кеммель-Кассель). 9 апреля немецкие части разбили 2 португальских дивизии, а на другой день 4-я армия заняла высоты Мессины, потеснив англичан. К 15 апреля германские части сильно продвинулись на запад. После кровопролитных боев с 25 апреля по 1 мая немцы взяли гор. Кеммель и оттеснили части союзников. Начавшееся было контрнаступление союзников было отбито новым наступлением немецких войск, начавшимся 29 мая. Вскоре, однако, собравшиеся с силами союзники перешли в контратаку, закончившуюся поражением немцев 18 июля 1918 г.

И вот почему они тянут эту бойню автоматически, без смысла, без цели, дальше и дальше, вот, как лавина падает с горы, так они скатываются под тяжестью своих собственных преступлений.

Это мы наблюдаем теперь снова на почве несчастной обескровленной Франции. Там, товарищи, фронт на французской земле имеет другой характер, чем он имел у нас. Там каждый аршин заранее изучен, записан, занесен на карту, там каждый квадрат взят на определенный прицел. Там колоссальные средства истребления, колоссальные чудовищные машины массового убийства собраны с обеих сторон в таких размерах, каких не могло представить себе самое чудовищное воображение.

Я сам, товарищи, жил во Франции два года во время войны, и я помню эти приливы и отливы наступлений и потом медленные эпохи выжидания. Стоит армия против армии. Зацепились так туго одна за другую, окоп против окопа, все расчислено, все подготовлено… И начинается нетерпение во французском общественном мнении. И в буржуазии и в народе говорят: «До которых же пор этот страшный удав — фронт будет поглощать все соки народа? Где же выход? Чего ждать? Нужно либо прекратить войну, либо путем наступления одолеть врага и добиться мира. Одно из двух». И тогда буржуазная пресса начинает подбадривать: «Ближайшее наступление — завтра, послезавтра, ближайшей весной — нанесет немцам смертельный удар».

А в немецких газетах, в те же самые дни, другие, такие же растленные, продажные перья писали для немецких рабочих и крестьян и для немецких матерей, работниц, сестер, жен: не отчаивайтесь, вот еще одно наступление на французском фронте с нашей стороны — и мы сокрушим Францию и дадим вам мир. И потом, действительно, начиналось наступление.

Неисчислимые жертвы, сотни, тысячи и миллионы в течение нескольких дней или недель погибали, а в результате? В результате — фронт передвигается в ту или другую сторону на две-три версты, на десять верст или на двадцать верст, но обе армии продолжают по-прежнему давить одна другую в мертвой хватке. И так было раз пять или шесть. Так было раньше на Марне, при первом натиске на Париж, так было потом на Изере, так было потом на Сомме, при Камбрэ*… То же самое происходит сейчас в колоссальных боях, каких еще не видала история. Там сейчас гибнут сотни тысяч и миллионы, без смысла и без цели сжигается лучший цвет европейского человечества. Это показывает, что на том пути, на каком стоят правящие классы и их лакеи, лже-социалисты, спасения нет.

* Имеются в виду крупнейшие военные эпизоды империалистической войны 1914—1918 гг. на французском фронте: Сражения на р. Марне происходили 6—12 сентября 1914 г., когда генерал Жоффр приостановил отступление французской армии и дал бой наступавшим немцам. Немецким частям пришлось отступить за р. Эн. Бои на р. Изере во Фландрии (Бельгия) между франко-бельгийской армией и немецкой происходили в октябре — ноябре 1914 г. Погибших насчитывалось 49.000. При грандиозных боях на р. Сомме в сентябре 1915 года погибло до 1 миллиона немцев и французов. В окрестностях Камбре бои происходили в конце ноября 1917 г. Англичане, бросившие в бой 360 танков и 1000 орудий, после временного успеха, понесли большие потери. Натиски на Париж начались 23 марта 1918 г. после немецкого наступления на р. Сомме (21 марта), результатом которого явилось продвижение немцев к Амьену и Парижу на 60 км. 23 марта с высот Гобена полетели в Париж снаряды из гигантских германских орудий.

Америка присоединилась к войне свыше года назад* и обещала ее закончить в течение ближайших месяцев. Чего хотела своим вмешательством Америка? Она сперва терпеливо наблюдала, как там, за океаном, Германия боролась против Англии. А потом вмешалась. Почему?

* Присоединение Соед. Штатов Америки к войне произошло вскоре после Февральской революции в России. Поводом к выступлению С. Штатов против коалиции центральных государств послужило объявление Германией 1 февраля 1917 г. неограниченной подводной войны. Присоединение С. Штатов к Антанте фактически решило исход войны в пользу последней.

Что нужно Америке? Америке нужно, чтобы Германия истощила Англию, чтобы Англия истощила Германию. И тогда американский капитал явится, как наследник, который будет грабить весь мир.

И когда Америка заметила, что Англия гнется долу, склоняется к земле, а Германия одерживает верх, она сказала: «Нет, нужно поддержать Англию, — вот, как веревка поддерживает повешенного, — так, чтобы они друг дружку истощили в конец, так, чтобы европейский капитал был совершенно лишен возможности снова подняться на ноги»*.

* Соображения тов. Троцкого о будущей роли Америки после войны оправдались целиком. С. Штаты, обогатившись в мировой войне и превратившись в могущественную в экономическом и политическом отношении державу, действительно диктуют в настоящее время свою волю истощенной Европе, все более оттесняя на задний план бывшую до войны сильнейшей державой Англию. (См. об этом брошюры тов. Троцкого «Европа и Америка» и «Куда идет Англия?».)

И сейчас мы читаем, что в Вашингтоне, согласно новому закону о наборе в армию, будет призвано под ружье миллион пятьсот тысяч человек.

Америка думала сперва, что дело ограничится пустяком, небольшой поддержкой, но когда она вступила на путь войны, лавина захватила ее, и ей тоже нет остановки, и она тоже вынуждена идти до конца. А уже в самом начале войны, в самом начале американского вмешательства — это было в январе или в феврале прошлого года — в Нью-Йорке я сам наблюдал уличное движение, прямое восстание американских женщин-работниц из-за страшной дороговизны. Американская буржуазия нажила миллиарды на крови европейских рабочих. А американская хозяйка, работница, она что получила? Она получила недостаток съестных припасов и страшную дороговизну. Это — во всех странах одно и то же, побеждает ли буржуазия той или иной страны, или терпит поражение. Для рабочих, для трудящихся масс, — для них результат один и тот же: истощение продовольственных запасов, обеднение, увеличение кабалы, гнета, несчастий, ран, калек, — все это обрушивается на народные низы. Буржуазия сама уж не может свободно выбирать свой путь — этим именно и объясняется то, что Германия не додушила нас до конца. Она остановилась на Восточном фронте. Почему остановилась? Потому, что у нее есть незаконченный счет с Англией, с Америкой. Англия взяла Египет, взяла Палестину, Багдад, подчинила себе Португалию, Англия задавила Ирландию, но… Англия «борется за свободу, за мир, за счастье малых и слабых народов». А Германия? Германия ограбила пол-Европы, подавила десятки малых стран, взяла Ригу, Ревель и Псков; а читайте их речи: они заявляют о том, что они «заключили мир на основе самоопределения народов».

Сперва они заставляют народ истекать кровью, превращают его в труп, а потом говорят: теперь он самоопределился для того, чтобы Германия могла наложить на него руку (аплодисменты).

Таково положение русской революции, русской Советской Республики. Ей грозят опасности со всех сторон: с Востока — японская опасность, с Запада — германская опасность и, разумеется, существуют для нас, хотя и на втором плане, и английская опасность и американская опасность.

Все эти сильные, могучие хищники не прочь растерзать Россию на части. И если есть у нас против этого заручка сейчас, сегодня, она состоит в том, что эти страны между собой не поладили, что Япония вынуждена вести скрытую, подпольную борьбу с такою могучей державой, как Соединенные Штаты. А Германия вынуждена вести открытую кровавую борьбу и с Англией и с Соединенными Штатами.

И вот, товарищи, в то время когда мировые разбойники схватились в последней, судорожной схватке, честные люди могут временно отдохнуть, усилиться, окрепнуть, вооружиться, — выжидая того часа, когда этим мировым разбойникам рабочий класс нанесет последний смертельный удар.

С самых первых дней революции мы говорили, что русская революция может победить и освободить русский народ только в том случае, если она превратится в начало революции во всех странах, но что если в Германии останется царство капитала, если в Нью-Йорке останется господство биржи, если в Англии будет господствовать великобританский империализм, то нам не сносить головы, ибо они сильнее нас, они богаче нас, они пока что образованнее нас. Их военные машины крепче наших. И они задушат нас, потому что они сильнее нас — это раз, и потому что они ненавидят нас — это два. Мы восстали, мы низвергли у себя господство буржуазии. Вот откуда ненависть к нам имущих классов всех стран. Там, в Германии, в Англии буржуазия не чета нашей буржуазии. Там она крепкий класс, там у нее было свое прошлое, когда она создавала культурные завоевания, двигала науку вперед и испокон веков думала, что кроме буржуазии никто не может господствовать, никто не может, кроме нее, править государством.

Каждый настоящий буржуа считает, что сама природа предназначила его для того, чтобы господствовать, командовать, ездить верхом на трудящемся народе, а вот рабочий, трудящийся человек живет изо дня в день под ярмом, у него горизонты узкие. Он с молоком матери воспитан в самых рабских предрассудках и думает, что править страной, держать власть в своих руках — это совсем не по нем, что он для этого не создан, что он сделан из неподходящего теста, из негодного материала.

Но вот рабочие и беднейшие крестьяне в России сделали первый шаг, хороший крепкий шаг, но только первый — для того чтобы покончить с имущими классами своей страны и всех других стран. Они показали, что рабочий народ сделан из того же самого материала, из которого вообще люди делаются, и что этот рабочий народ хочет сам держать в своих руках всю власть и управлять всей страной.

И когда буржуазия увидела, что мы эту власть в свои руки берем не для того, чтобы шутки шутить, а для того, чтобы уничтожить господство капитала и создать господство труда, то ненависть буржуазии к нам стала возрастать во всех странах не по дням, а по часам. Сперва они, все имущие и эксплуататоры, думали, что это только временное недоразумение, что это нас шальная волна революции раскачала и случайно подбросила наверх, что рабочие захватили власть в свои руки только на время, и что все это прекратится через неделю, две, три.

Но потом они стали замечать, что рабочие крепко стоят на своих новых местах и хотя и говорят, что время тяжелое, что предстоят еще большие испытания, что придется терпеть еще большую разруху и еще более сильный голод, но что, раз они взяли власть в свои руки, то уже больше никогда ее не выпустят. Никогда! (аплодисменты).

Буржуазия всех стран стала замечать, что страшная зараза идет с Востока, из России. И действительно, после того как русский рабочий, самый темный, самый загнанный, самый затравленный, взял власть в свои руки, то рабочие других стран должны раньше или позже сказать себе: если русские рабочие, более бедные, более слабые, хуже организованные, если они смогли взять власть в свои руки, то мы, передовые рабочие всего мира, если возьмем в свои руки русскую дубину да сбросим свою буржуазию, да организуем общенародное хозяйство, — то будем, поистине, непобедимы и создадим всенародную республику труда.

Да, товарищи, мы страшны им, — мы, которые грозным призраком стоим перед сознанием имущих классов. Английские империалисты борются с немцами и нет-нет озираются на нас с целью схватить за горло русскую революцию. И германский империализм, прикованный к своему врагу, тоже озирается на нас, как бы улучить момент и нанести нам удар в сердце. И империалисты всех других стран думают точно так же. Тут нет разницы национальной, ибо общие интересы грабителей, хищников направлены против нас. И мы вам всегда говорили, товарищи, я вам снова напоминаю, что если не развернется революция в других странах, то мы будем, в конце концов, подавлены европейским капитализмом. Спасения нам не будет никакого, и наша задача сейчас — это протянуть, продержаться до того момента, когда революция начнется во всех европейских странах, протянуть и укрепиться, стать потверже на ноги, ибо сейчас мы ослабели, расшатались, расхлябались, товарищи.

Мы сами знаем свои грехи, и нам не нужна критика со стороны, из среды буржуазии и соглашателей, которые подорвали почву под ногами русского государства и русского хозяйства, их критике — грош цена. Но нам нужна своя собственная критика, чтобы свои собственные грехи оценивать. И тут нужно прежде всего сказать следующее: русскому рабочему классу, русскому трудящемуся народу нужно осознать, что раз он взял власть в свои руки, то он и отвечает за судьбу всей страны, всего хозяйства, всего государства.

Конечно, нам и сейчас еще пытается мешать буржуазия со своими лакеями. И каждый раз, когда она нам будет мешать, мы будем по-прежнему отбрасывать ее в сторону. Под Оренбургом она снова посылает на нас своих Дутовых; Корнилов пытается наступать на Ростов. Там мы будем расправляться с бандами буржуазных белогвардейцев со всей беспощадностью (аплодисменты). Это для всех нас разумеется само собою. Тут никакой перемены курса не будет. Если буржуазия все еще надеется стать у власти, так мы из нее выбьем раз навсегда эту надежду (аплодисменты). Она поднимется, мы снова ее опрокинем, и, если она разобьет при этом себе позвоночник, тем хуже для нее. Она отвечает за это сама. Она предупреждена.

Мы ей предлагаем общий, артельный котел, всеобщую трудовую повинность — трудовой порядок, без угнетенных и угнетателей, а если это ей не нравится, если она будет упираться и восставать, то будут приняты самые суровые, самые беспощадные меры по отношению к ней со стороны Советской власти (аплодисменты).

Но, товарищи, именно потому, что все мы, как один человек, не хотим допустить больше восстановления власти буржуазии, дворян, бюрократии, именно потому, что мы готовы до последней капли крови отстаивать власть рабочего класса и крестьянской бедноты, — мы должны сказать себе, что величайшая задача ложится отныне на нас, и что мы должны в своей стране установить твердый порядок, новый порядок труда. Мы получили в наследие от прошлого: от царизма, от войны, от эпохи Милюкова и Керенского, полное расстройство железных дорог, расстройство заводов и всех отраслей хозяйства и общественной жизни, — мы должны все это наладить и направить, мы отвечаем за все это.

Советы, профессиональные союзы, крестьянские организации — вот кто теперь хозяин в стране. Если прежде, товарищи, над нами была палка капитала, палка бюрократии, то теперь этой палки нет. Есть только организации рабочих, беднейших крестьян, и эти организации должны научить всех нас знать и помнить, что каждый из нас — не сам по себе, а прежде всего сын рабочего класса, часть общей великой артели, которая называется трудовой Россией и которая может быть спасена только общим трудом. Если железнодорожники провозят контрабандой какой-либо груз, если мы наблюдаем расхищение интендантского или вообще государственного имущества отдельными личностями, то это — величайшие преступления перед своим собственным народом, перед революцией. Мы должны неусыпно бодрствовать и каждому такому отщепенцу говорить: «Ты ограбляешь не имущие классы, не буржуазию, а самого себя, свой собственный народ!» Теперь каждый из нас должен себя чувствовать, на заводе ли или на железных дорогах, везде, повсюду, как солдат, который поставлен своей рабочей армией, своим народом на ответственный пост, и каждый из нас должен выполнять на этом посту свой долг до конца (аплодисменты).

Эту, товарищи, новую трудовую дисциплину мы должны создать во что бы то ни стало. Анархия, распад погубит нас — трудовой порядок спасет. Нам на заводах необходимо создать выборные суды, которые карали бы уклоняющихся от работы. Каждый рабочий, раз он стал хозяином своей страны, должен ярко чувствовать свой трудовой долг и свою трудовую честь. Каждый из нас должен выполнять одно и то же обязательство: известное число часов в день я работаю со всей энергией, со всем прилежанием, потому что теперь этот труд идет на общую пользу. Я работаю для того, чтобы вооружить крестьянина необходимыми орудиями труда. Я создаю для него веялки, сеялки, косы, гвозди, подковы, все, что нужно для сельского хозяйства, а крестьянин должен мне дать хлеб.

Здесь, товарищи, мы подходим к вопросу о хлебе. Это ныне самый острый вопрос у нас. Хлеба не хватает. Города живут впроголодь. А между тем крестьянская буржуазия, кулаки где-нибудь в Тульской, Орловской, Курской и других губерниях в своих руках сосредоточили огромные количества хлеба, десятки миллионов пудов, и ни за что не отдают, держат у себя и оказывают сопротивление попыткам реквизиции.

Они гноят хлеб, а в городах и бесхлебных губерниях рабочие и крестьяне голодают. Сейчас деревенская буржуазия становится главным врагом рабочего класса, она хочет взять измором советскую революцию, она хочет захватить в свои руки землю. Деревенские кулаки, мироеды понимают, что революция социалистическая для них — смерть. Их много, этих деревенских кулаков, разбросано по всей стране, и наша задача теперь — показать деревенской бедноте, что ее интересы смертельно враждебны интересам богатых крестьян, что если деревенские кулаки одолеют, они захватят все земли в свои руки и появятся новые помещики — не дворянского, а кулацкого звания. Нужно, чтобы в деревне беднейшие крестьяне сплотились вместе с городскими рабочими против буржуазии городской и деревенской, против кулаков и мироедов. Эти кулаки придерживают хлеб, копят деньги и норовят захватить все земли, и, если успеют, — тогда гибель деревенской бедноте и всей революции. Мы предупреждаем кулаков, что по отношению к ним не будем знать никакой пощады. Дело идет здесь о продовольствии города, дело идет о том, чтобы наши дети в городах, наши старухи-матери, старики, работники и работницы наши в городах и голодающих губерниях, чтобы они получили кусок хлеба насущного. Раз дело идет о жизни и смерти трудящихся, мы шутить не будем. Мы не будем останавливаться перед интересами деревенской буржуазии, а вместе с городской и деревенской беднотой наложим тяжелую руку на имущество деревенской кулацкой буржуазии и будем беспощадно реквизировать хлебные запасы для прокормления бедноты в городах и деревнях (аплодисменты).

Но для того чтобы проводить твердую политику по отношению к нашим врагам, нам нужно завести твердый порядок в своей собственной среде. А у нас, товарищи, много появилось легкомыслия, озорства и недобросовестности в среде темных элементов рабочего класса. Нельзя закрывать на это глаза. Некоторые рабочие говорят себе: «Зачем стараться теперь? Все расхлябано, расшатано. Буду ли я работать лучше или хуже, от этого перемен не будет». Такое отношение к делу преступно. Нам нужно закалить в себе чувство ответственности, так, чтобы каждый из нас сказал: «Вот, если я не буду выполнять свой долг, то вся машина будет работать еще хуже». Нужно создать сознание трудовой дисциплины, трудового долга и круговой поруки. Мне, товарищи, поручена Центральным Исполнительным Комитетом задача создания вооруженной армии для защиты Социалистической России*. Но Красная Армия будет бессильна и трижды бессильна, если будут плохи наши железные дороги, если наши заводы и фабрики будут расшатаны и если продовольствие не будет поставляться из деревень в города.

* Постановление Совнаркома о назначении тов. Троцкого Председателем Высшего Военного Совета и Народным Комиссаром по военным делам было опубликовано 16 марта 1918 г.

Нужно со всех концов приступать — добросовестно и честно — к работе для упрочения Советской России. Нужно везде и всюду устанавливать твердый порядок, нужно, чтобы наша Красная Армия прониклась новым чувством и сознанием того, что она является вооруженным отрядом рабочего народа. Красная Армия призвана защищать власть рабочих и крестьян. Это самая высокая задача. А для этой задачи нужна дисциплина. Необходима твердая, железная дисциплина. Прежде была дисциплина на защиту царя, помещиков, капиталистов, а теперь каждый красноармеец должен сказать себе, что новая дисциплина — есть дисциплина на службе рабочему классу. И мы, товарищи, вместе с вами введем новую советскую социалистическую присягу — не именем бога и царя, а именем трудового народа*. И каждый красноармеец будет клясться перед рабочим народом, что он в случае насилия, набега, наступления на права рабочего народа, на власть пролетариата и бедных крестьян готов бороться до последней капли крови. И вы все, весь рабочий класс, вы будете свидетелями этой присяги, свидетелями и участниками этой торжественной клятвы.

* Социалистическая присяга, текст которой был написан тов. Троцким, была утверждена ВЦИК 22 апреля 1918 г. Приводим ее целиком:

«1. Я, сын трудового народа, гражданин Советской Республики, принимаю на себя звание воина рабочей и крестьянской армии. 2. Перед лицом трудящихся классов России и всего мира, я обязуюсь носить это звание с честью, добросовестно изучать военное дело и, как зеницу ока, охранять народное и военное имущество от порчи и расхищения. 3. Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину и беспрекословно выполнять все приказы командиров, поставленных властью рабочего и крестьянского правительства. 4. Я обязуюсь воздерживаться сам и удерживать товарищей от всяких поступков, порочащих и унижающих достоинство гражданина Советской Республики, и все свои действия и мысли направлять к великой цели освобождения всех трудящихся. 5. Я обязуюсь, по первому зову рабочего и крестьянского правительства, выступить на защиту Советской Республики от всяких опасностей и покушений со стороны всех ее врагов, и в борьбе за Российскую Советскую Республику, за дело социализма и братства народов — не щадить ни своих сил, ни самой жизни. 6. Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да будет моим уделом всеобщее презрение, и да покарает меня суровая рука революционного закона».

Вот близится день Первого Мая, товарищи, и в этот день мы снова соберемся вместе с Красной Армией на больших собраниях и митингах и подведем свои итоги, подведем итоги того, что было уже сделано, и выясним, что остается еще сделать. А остается еще сделать много.

Товарищи, ко дню Первого Мая Советская власть предписала убрать, где возможно, с улиц старые царские памятники, — старых каменных и металлических идолов, которые нам напоминают о нашем рабском прошлом (аплодисменты).

И мы, товарищи, постараемся в ближайшее время воздвигнуть на наших площадях новые памятники, памятники труду, памятники рабочим и крестьянам, памятники, которые будут напоминать каждому из вас: вот ты был рабом, ты был ничем, а теперь ты должен стать всем, ты должен подняться, ты должен научиться, ты должен стать хозяином всей жизни (аплодисменты).

Ибо, товарищи, не в том только несчастье рабочих, что они плохо едят, плохо одеты, — это, конечно, величайшее несчастье, — а и в том, что им не дают духовно подняться, обучиться, развиться.

Есть много духовных ценностей, высоких и прекрасных: есть науки, искусства, — и все это недоступно трудовому люду, потому что рабочие или крестьяне вынуждены жить, как каторжники, прикованные к своей тачке. Нужно освободить их мысль, их сознание, их чувство.

Нужно, чтобы наши дети, наши младшие братья могли познакомиться со всеми завоеваниями человеческого духа, с искусствами и наукой, и жить так, как достойно жить человеку, который называет себя «царем природы», а до сих пор был жалким рабом, придавленным и угнетенным. Обо всем этом нам напоминает праздник Первого Мая, когда мы должны собраться вместе с Красной Армией и заявить, что мы взяли власть в свои руки, и что мы ее не уступим и не выпустим, что эта власть для нас не цель, а средство, только средство для другой великой цели, чтобы всю жизнь перестроить, чтобы все богатства, все возможности счастья сделать общенародными; чтобы впервые на земле установить, наконец, такой строй, при котором нет человека согнувшегося, угнетенного, и нет такого, который верхом сидит на себе подобном; чтобы утвердилось общее братское артельное хозяйство, общая трудовая повинность, чтобы все могли работать на общую пользу, чтобы весь народ жил, как одна честная, дружная семья.

Все это мы можем осуществить и осуществим полностью, когда нас поддержит европейский рабочий класс.

Товарищи, мы были бы жалкими маловерами и слепцами, если бы хоть на один день потеряли веру в то, что рабочий класс других стран придет нам на помощь, поднимется по нашему примеру и доведет наше дело до конца. Нужно только представить себе, что сейчас переживают трудовые массы, солдатские массы Германии там, на Западном фронте, где идет бешеное, адское наступление, где гибнут миллионы наших братьев по обеим сторонам фронта. Разве у немецких рабочих в жилах течет не та же самая кровь, что и в наших жилах? Разве не точно так же плачут немецкие вдовы, когда гибнут их мужья и дети-сироты, когда погибают у них отцы? Такая же там нищета такие же голодовки; так же несчастные калеки из окопов возвращаются в города и деревни и бродят, как жалкие истощенные тени. Везде и всюду война породила одни и те же последствия. Нужда, нищета воцарилась во всех странах. И последний результат будет везде один и тот же: восстание рабочих масс.

Немецкому рабочему классу труднее, чем нам, потому что немецкая государственная машина крепче нашей, сделана из более прочного материала, чем государство нашего, блаженной памяти, царя. Там дворяне, капиталисты-грабители, как и наши, такие же жестокие грабители, но только там они не пьяницы, не бездельники, не казнокрады, а дельные грабители, толковые грабители, серьезные грабители (смех, аплодисменты).

Там они построили крепкий государственный котел, который сжимает со всех сторон трудящиеся массы, котел, сделанный из хорошего материала, и нужно немецкому рабочему классу развить много паров, чтобы взорвать этот котел на воздух. Там пары накопляются, как накоплялись они у нас, но так как у них котел крепче, то и паров им нужно больше. Но наступит, товарищи, день, когда этот котел взорвется, рабочий класс возьмет в руки железную метлу и начнет выметать всю нечисть из всех уголков нынешней Германской Империи и сделает это с немецкой основательностью и солидностью, так что у нас, глядя на эту работу, душа будет радоваться.

А в ожидании этого мы говорим: туго нам, круто приходится сейчас, но и голод, и холод, и разруху, и много других бедствий и несчастий мы готовы выдержать, перетерпеть, потому что мы только часть мирового рабочего класса и боремся за его полное освобождение. И мы выдержим, товарищи, доведем дело до конца, железные дороги исправим, паровозы вылечим, производство упрочим, продовольствие наладим, сделаем все, что нужно, — был бы дух бодр и крепка воля. Пока жив дух наш, не погибла русская революция, не погибла Советская Республика (аплодисменты).

Будем же, товарищи, помнить и напоминать другим, менее сознательным, что мы стоим, как город на горе, и что рабочие всех стран глядят на нас и спрашивают себя с затаенным дыханием в груди: сорвемся ли мы или не сорвемся? Оплошаем или устоим? А мы взываем к ним: клянемся вам, что устоим, не оплошаем, удержимся у власти до конца (аплодисменты).

Но и вы, рабочие других стран, вы, братья, не слишком истощайте наше терпенье, поторапливайтесь, прекращайте бойню, низвергайте буржуазию, берите власть в свои руки, и тогда мы всю землю превратим в одну мировую Республику Труда. Все земные богатства, все земли и моря, — все это одна общая собственность всего человечества, как бы части его ни назывались: англичанами, русскими, французами, немцами и т. д. — Мы создадим единое братское государство на земле, которую нам дала природа. Эту землю мы запашем и обработаем на артельных началах, превратим ее в один цветущий сад, где будут жить наши дети и внуки и правнуки именно как в раю. Когда-то верили в легенды про рай; это были темные и смутные мечты, тоска угнетенного человека по лучшей жизни. Хотелось жить более праведно, более чисто, и человек говорил: должен же быть такой рай хоть на том свете, в неведомой и таинственной области. А мы говорим, что такой рай мы трудовыми руками создадим здесь, на этом свете, на земле, для всех, для детей и внуков наших во веки веков (аплодисменты).

Ответы на записки

Товарищи, тут много вопросов, но я буду отвечать только на то, что имеет общий интерес.

«Правда ли, — спрашивают, — что вы хотели ввести 10-часовой рабочий день?»

Нет, товарищи, это неправда. Хотя это и широко распространяется господами меньшевиками и правыми эсерами, но это ложь. А происходит это вот откуда.

На одном собрании я сказал: разумеется, если бы мы все теперь работали 8 часов в сутки добросовестно, как следует быть, и впрягли бы буржуазию и всех вчерашних саботажников в работу, путем строгой трудовой повинности, то мы могли бы поднять богатство нашей страны в очень короткое время на очень большую высоту. Нам нужно, сказал я, создать в себе это чувство ответственности за судьбу всей страны и работать изо всех сил, не покладая рук, вот как в семье, например, где друг с дружкой не перекоряются из-за работы. Если хорошая, честная семья, то не говорят: я, мол, больше сработал сегодня, ты меньше. Если у меня сил больше, то я больше и сработаю. Каждый готов работать и 16 часов, если что-нибудь нужно к спеху. Ведь работают не на барина, не на капиталиста, а на себя же. Отсюда и пошло, будто я хочу заменить 8-часовой день не то 10-, не то 16-часовым. Это — вздор. Мы говорим: в этом нет необходимости. Достаточно будет, если мы через профессиональные союзы и Советы установим такой твердый порядок, чтобы работать везде 8 часов — никак не больше, а при первой возможности и 7, — но работать добросовестно, чтобы все части рабочего времени были действительно заняты, чтобы каждый знал и помнил, что он работает на общую артель, в общий котел, — вот только к чему мы стремимся, товарищи (аплодисменты).


Спрашивают меня: «Вы себя считаете социалистами-коммунистами, а вот своих товарищей коммунистов-анархистов расстреливаете и сажаете в тюрьму*?»

* Речь идет об арестах анархистов, произведенных ВЧК в Москве в ночь на 12 апреля 1918 г. Арест был вызван самочинными действиями ряда анархистских групп, объединявших до 2.000 человек и производивших вооруженные ограбления и нападения на жителей. Захватив 26 особняков на Поварской, в Лефортове и др. местах, группы анархистов расположили в них свои штабы. Между штабами была тесная связь; все они руководились и управлялись главным штабом анархистов. Разоружение бандитов, именовавших себя анархистами, началось ВЧК в 4 часа ночи. Каждое гнездо анархистов окружалось, и анархистам предлагалось сдать оружие. В некоторых местах разоружение произошло без кровопролития, в других местах отрядам ВЧК оказывалось вооруженное сопротивление. В результате к часу дня 12 апреля были очищены все 26 особняков, арестовано около 400 чел.; остальные, побросав оружие, разбежались. При разоружении отобрано было несколько орудий, около 30 пулеметов, несколько сот патронов и ручных гранат. При обысках было найдено большое количество серебра, золота, муки, сахару и масла. В одном месте обнаружено было до 8.000 бутылок вина. Сообщение о разоружении анархистов было опубликовано в «Известиях Московского Совета» № 71 от 13 апреля.

Это — вопрос, товарищи, который, действительно, заслуживает разъяснения, — вопрос, несомненно, серьезный. Мы, марксисты-коммунисты, являемся глубокими противниками анархистского учения. Это учение ошибочно, но за него никак нельзя арестовывать, сажать в тюрьму, а тем более расстреливать.

Я сперва скажу в двух словах, в чем ошибочность анархистского учения. Анархисты говорят, что, дескать, рабочему классу не нужна власть, ему нужно организовать производство. Власть, мол, есть буржуазная выдумка, власть — буржуазная машина, и рабочему классу брать в свои руки власть не нужно. Это ошибочно с начала до конца. При организации хозяйства в деревне Нееловке, вообще на мелких клочках земли, власть государственная действительно не нужна. Но при организации хозяйства во всей России, в большой стране, — а как нас ни обобрали, мы все еще страна большая — нужен государственный аппарат, аппарат, который находился до сих пор в руках у враждебного класса — у класса, который эксплуатировал и обирал трудящихся. Мы говорим: для того чтобы организовать хозяйство по-новому, нужно аппарат государственный, правительственную машину вырвать из рук врагов и взять в свои руки. Иначе ничего не выйдет. Откуда эксплуатация, гнет? От частной собственности на средства производства. А кто эту частную собственность отстаивает, поддерживает? Государственная власть, доколе она в руках буржуазии. Кто может частную собственность отменить? Государственная власть, как только она попадет в руки рабочего класса.

Буржуазия говорит: не трогайте государственной власти — это есть священное, наследственное право «образованных» классов. А анархисты говорят: не трогайте — это есть адова выдумка, чортова машина, не прикасайтесь к ней. Буржуазия говорит: не трогайте — это священно; анархисты говорят: не трогайте — это греховно. И те и другие говорят: не трогайте. А мы говорим: не только тронем, но и в руки возьмем и пустим в ход в своих интересах, для уничтожения частной собственности, для освобождения рабочего класса (аплодисменты).

Но, товарищи, как ни ошибочно учение анархистов, за это ни в коем случае нельзя их преследовать. Многие анархисты являются честнейшими сторонниками рабочего класса; они только не знают, каким путем замок отпирается, как дверь открыть в царство свободы; они толкутся возле двери, переминаясь с ноги на ногу, а как ключ повернуть — не догадываются. Но в этом беда их, а не вина, не преступление, и за это наказывать их нельзя.

Но, товарищи, под флагом анархизма у нас за время революции — это все знают, и это лучше всех знают честные, идейные анархисты — скопилось очень много всякого хулиганского воронья, грабителей, ночных рыцарей. Вчера еще он за изнасилование женщины сидел на каторге или за воровство — в тюрьме, или был за грабежи на поселении, а сегодня он говорит: «Я анархист из клуба «Черный Ворон», из клуба «Буря», «Штурм», «Лава» и т. д. и т. д., много названий, много (смех, аплодисменты).

Я, товарищи, об этом разговаривал с идейными анархистами, и они сами говорят: «К нам много привязалось этого черного воронья, хулиганов, всякой уголовщины».

Что в Москве происходит, вы это знаете прекрасно. Целые улицы обкладываются данью, захватываются здания помимо Совета Депутатов, помимо рабочих организаций, и бывает так, что советские организации занимают здание, а хулиганы эти, под маской анархистов, врываются в здание, пулеметы устанавливают, захватывают броневики и даже артиллерию. У них нашли там массу награбленных вещей, груды золота. Это просто налетчики, громилы, которые компрометируют анархистов. Анархизм, это — идейное учение, хотя и ошибочное. А хулиганство есть хулиганство. И мы говорили анархистам: необходимо вам строго размежеваться с громилами, потому что нет большего зла для революции, как если она начнет гнить с какого-либо конца. Вся ткань революции тогда расползется под пальцами. Советский порядок должен быть прочной тканью. Мы власть брали не для того, чтобы грабить, хулиганствовать, разбойничать, пьянствовать, а для того чтобы ввести общую трудовую дисциплину и честную трудовую жизнь (аплодисменты).

Я считаю, что Советская власть поступила совершенно правильно, когда гг. лже-анархистам сказала: «Вы не думайте, что ваше царство настало, вы не думайте, что русский народ и Советское государство есть теперь падаль, на которую может слетаться воронье и расклевывать на части. Если вы хотите вместе с нами жить на трудовых началах, то вместе с нами подчинитесь общей советской дисциплине трудящегося класса, а если вы встанете нам поперек дороги, то не взыщите, мы вам покажем ежовые рукавицы рабочего правительства, Советской власти» (аплодисменты).

Если мнимые анархисты — а попросту громилы — попытаются и далее действовать в том же направлении, то вторая расправа будет втрое и вдесятеро суровее, чем первая расправа (аплодисменты). Говорят, что среди этих хулиганов попалось несколько человек честных анархистов; если это верно — а, по-видимому, это верно относительно нескольких человек, — то это очень прискорбно, и необходимо их в кратчайший срок освободить. Необходимо им выразить полное наше сожаление, но и сказать вместе с тем: товарищи-анархисты, чтобы таких ошибок впредь не было, проведите между собою и этими хулиганами водораздел, твердую черту, чтобы вас не смешивали друг с другом, чтобы раз навсегда знать: это — громила, а это — честный, идейный человек (происходит непонятное движение, шум и всеобщее замешательство).

Председатель (после некоторого времени). Ничего особенного не случилось. Анархисты, человек 15, демонстративно ушли.

Троцкий. Спокойствие, товарищи!

Вот, товарищи, мы только что видели пред собою маленький пример того, как небольшая группа людей может нарушить солидарность и порядок.

Мы здесь спокойно обсуждали наши общие вопросы. Трибуна была открыта для всех, гг. анархисты, если бы захотели, имели право потребовать слова и выступить. Я говорил об идейных анархистах — это могут подтвердить все — без злобы, без ожесточения; больше того: я говорил, что среди анархистов есть много заблуждающихся друзей рабочего класса, что их ни арестовывать, ни расстреливать нельзя. О ком я говорил с враждой? О воронье, об уголовщине, о хулиганах, которые прикрываются знаменем анархизма, чтобы разрушать порядок и жизнь и труд рабочего класса. Я не знаю, к какому лагерю относились те лица, которые сочли возможным на многолюдном собрании устроить такого рода провокационную выходку, которая испугала многих из вас и внесла суматоху и хаос в наш порядок и в наше народное, открытое собрание (аплодисменты).


Меня спрашивают, товарищи, «почему отменяется выборное начало на военной службе?» Я об этом скажу сейчас несколько слов. У нас в старой армии, которую мы получили в наследство от царизма, необходимо было старых начальников, генералов, полковников, сместить, потому что в большинстве своем они были орудием в руках враждебного нам класса, в руках царизма и буржуазии. Таким образом, когда солдаты-рабочие и солдаты-крестьяне выбирали себе командиров, то они выбирали не военачальников, а просто таких представителей, которые могли бы охранить их от нападения контрреволюционных классов. В настоящее время, товарищи, армию строит кто? Буржуазия? Нет. Ее строят рабочие и крестьянские Советы, т.-е. те же самые классы, которые входят в армию. Здесь внутренней борьбы быть не может. Возьмем для примера профессиональные союзы. Рабочие-металлисты избирают свое правление, а правление подыскивает письмоводителя, бухгалтера и целый ряд других лиц, которые необходимы. Бывает ли так, чтобы рабочие-металлисты сказали: почему у нас и бухгалтеров и казначеев назначают, а не выбирают? Нет, ни один толковый рабочий этого не скажет. Иначе правление ему ответило бы: да правление вы же сами выбирали, если мы вам не нравимся, вы нас смените, но раз вы доверили нам руководство союзом, так дайте же нам возможность выбрать; нам виднее, какого бухгалтера или какого кассира взять, а если мы плохо сделаем, прогоните нас и другое правление выбирайте. Советская власть, это все равно, что правление профессионального союза. Она выбрана рабочими и крестьянами, и вы в любой момент на Всероссийском Съезде Советов можете эту власть сменить и назначить другую. Но раз вы эту власть поставили, вы должны дать ей право выбирать техников-специалистов, бухгалтеров, письмоводителей в широком смысле этого слова, и, в частности, в военном деле. Советская власть не может ведь назначать военных специалистов против интересов рабочей и крестьянской массы. Да и нет сейчас другого пути, кроме назначения. Мы только формируем армию. Каким образом солдаты, которые только вступают в армию, могут выбирать начальников? Где у них материал для этого? У них нет материала. А стало быть, выборы невозможны.

Кто назначает командиров? Назначает Советская власть. Ведутся списки бывшим офицерам и выдающимся бойцам из среды солдатской и унтер-офицерской массы, которые обнаружили свою пригодность. По этим спискам кандидаты получают назначения. Если они представляют известную опасность, то при них существуют ведь комиссары. Что такое комиссар? Комиссары назначаются из среды партии большевиков или партии левых эсеров, т.-е. из среды партий рабочего класса и крестьянства. Комиссары эти не заведуют чисто военными вопросами — этим заведуют военные специалисты, — но комиссар зорко глядит за тем, чтобы военный специалист не мог злоупотреблять своим постом против интересов рабочего, крестьянина. И комиссарам дано широкое право контроля и пресечения всех контрреволюционных действий. Если военный руководитель отдает приказ, направленный против интересов рабочих и крестьян, то комиссар скажет «стоп!» и наложит руку на приказ и на военного руководителя. Если комиссар ложно наложит руку, он отвечает за это по всей строгости закона.

Мы, товарищи, в первую эпоху, до Октября и в Октябре, боролись за власть трудящихся масс. Кто нам мешал? Мешали нам, в числе других, генералы, адмиралы, саботажники-чиновники. Что мы делали? Мы боролись с ними. Почему? Рабочий класс шел к власти. Никто не смел мешать рабочему классу овладеть властью. Сейчас власть в руках у рабочего класса. Теперь мы говорим: пожалуйте сюда, господа саботажники, на службу рабочему классу. Мы хотим заставить их работать, ибо они также представляют собою известный капитал, они учились кой-чему, чему мы не учились. Инженер знает то, чего мы не знаем, врач знает то, чего мы не учили, генерал, адмирал учились тому, чему мы не учились. Мы без адмирала с кораблем не справимся, без врача больного не вылечим, без инженера завода не построим. И мы говорим всем этим элементам: нам необходимы ваши знания, и мы вас привлечем на службу рабочему классу. И они все знают, что раз они работают честно, по мере своих сил, то им будет самый широкий простор для работы, никто им мешать не будет, а, наоборот, рабочий класс — достаточно зрелый класс, и будет оказывать им всякую поддержку в работе. Но если они попытаются свои посты использовать в интересах буржуазии против нас, мы напомним им и октябрьские и другие дни.

Тот порядок, который мы теперь устанавливаем, есть порядок трудовой, порядок рабочего класса и беднейших крестьян. Всякий специалист и интеллигент нужен нам; если он не раб царя и буржуазии, если он, действительно, способный работник, он может идти к нам, и он встретит с нашей стороны открытый и честный прием, мы с ним будем работать рука об руку, потому что он будет служить трудовым массам своей страны. Но для саботажников, интриганов, лентяев, паразитов — дайте нам только, товарищи, возможность получше наладить нашу организацию! — мы сейчас же утвердим закон и в жизнь проведем: кто не работает, кто упирается, кто саботажничает — тот не ест.

Мы отнимем хлебные карточки у всех саботажников, у всех, кто подрывает трудовую дисциплину Советской республики (аплодисменты).


Спрашивают: «почему мы не вводим свободную продажу хлеба?» Если бы мы ввели теперь, товарищи, свободную торговлю хлебом, мы через две недели оказались бы перед страшным призраком голода. Что произошло бы? Есть губернии, где хлебных запасов много, но где крестьянская буржуазия их не отдает теперь по твердым ценам. Если бы объявить вольные цены, то все спекулянты, все торговцы набросились бы на эти хлебородные губернии. Цены на хлеб поднялись бы во много раз в несколько дней или в несколько часов — до 50, до 100, до 150 руб. за пуд. Затем эти мародеры-спекулянты стали бы друг у друга рвать хлеб из рук, бросать его на железные дороги и рвать друг и друга вагоны. И сейчас у нас среди кое-каких железнодорожных служащих, особенно высших, есть много всяческого разврата: продают вагоны за деньги, берут взятки. А если объявить вольную торговлю хлебом, то спекулянты стали бы платить за вагоны еще большие цены, и получилась бы еще большая дезорганизация железных дорог. И тот хлеб, который приходил бы в города, был бы не по зубам вам, рабочим.

Нас, конечно, не спасут твердые цены на хлеб, если у нас не установится твердая дисциплина на железных дорогах. Нужно подтянуть старших служащих и тех, кто поддерживает там взяточничество, мародерство, хищничество. Нужно, чтобы весь железнодорожный персонал удвоил свою энергию.

Затем нужно показать деревенским кулакам, что мы не собираемся шутки шутить, что они обязаны по твердым ценам свои хлебные запасы отдать. Если не отдают — забрать у них силой, вооруженною силой крестьянской бедноты и рабочих, ибо дело идет о жизни и смерти народа.

Положение с продовольствием обстоит в высшей степени тяжело не только у нас. Голландия — нейтральная страна — не воевала, но вот на днях были телеграммы, что в Амстердаме уменьшен паек всему населению и произошел уличный голодный бунт. Почему? Да потому, что несколько десятков миллионов человек во всем мире, вместо того, чтобы пахать, сеять и жать, вот уже 4 года истребляют друг друга. Все страны обеднели, истощились — и мы точно также. Стало быть, должно пройти время, год, два, пока мы не возобновим своих хлебных запасов, а до тех пор нам поможет только трудовая дисциплина, порядок и суровый нажим на кулаков, на спекулянтов и мародеров. Если все это установим, тогда продержимся.


Последний вопрос, товарищи: «Кто будет платить контрибуцию Германии на основании Брестского договора?»

Как сказать, товарищи. Если Брест-Литовский договор удержится, то, разумеется, платить будет русский народ. Если в других странах останутся те правительства, которые существуют теперь, то нашей революционной России придет крышка, и за Брестским договором явится новый, может быть, петроградский договор или иркутский, который будет втрое или вдесятеро хуже Брестского. Русская революция и европейский империализм не могут жить друг с другом рядом в течение долгого времени*. Мы сейчас существуем потому, что немецкая буржуазия ведет кровавую тяжбу с английской и французской буржуазией. Япония тягается с Америкой, и поэтому у нее руки пока что связаны. Вот почему мы держимся. Как только хищники заключат мир, они все обратятся против нас, и тогда Германия вместе с Англией и Америкой распластают тело России на части. В этом не может быть никакого сомнения. И Брест-Литовский договор не удержится. Нам предпишут гораздо более тяжкий, суровый и беспощадный договор. Это в том случае, если европейский и американский капитал останутся в седле, то есть если рабочий класс не сдвинется с места. Тогда нам гибель. И тогда, конечно, трудовой русский народ будет платить за все, будет платить кровью своею, трудом своим, будет платить десятилетиями, из поколения в поколение. Но, товарищи, я думаю, что у нас нет никаких оснований допускать, что после этой войны все в Европе останется по-старому. Рабочий класс во всех странах обманули при помощи лжесоциалистов, тамошних правых эсеров и меньшевиков, Шейдеманов, Давидов, — это немецкие Церетели, Керенские, Черновы, Мартовы. Все они объявляли рабочим: «Вы еще не созрели для того, чтобы взять власть в свои руки, вы должны поддержать демократическую буржуазию». А демократическая буржуазия поддерживает крупную буржуазию, крупная буржуазия — дворян, а дворяне — кайзера. Вот каким образом европейские меньшевики и правые эсеры оказались прикованными к телеге кайзера или к телеге Пуанкарэ во время этой войны. И вот так прошло 4 года. Нельзя допускать ни на минуту, чтобы после такого страшного опыта кровопускания, бедствий, обмана, истощения страны рабочий класс, выйдя из окопов, снова вернулся покорно на заводы и стал бы по-прежнему вращать, как раб, колесо капиталистической эксплуатации. Нет! Он выйдет из окопов и предъявит своим господам счет. Он скажет: «Вы взяли с меня дань кровью, а что вы взамен этого мне дали? Старых насильников, помещиков, гнет капитализма, бюрократию!»

* Мысль о невозможности длительного существования Советской Республики в капиталистическом окружении была в тот период общепризнанной в партии. Так, еще значительно позже — в 1919 г. тов. Ленин в отчете ЦК на VIII съезде партии говорил: «Существование Советской республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо».

Здесь правоверная Редакция Госиздата пытается умалить и замаскировать явную ревизию марксизма, которую проводила в то время правящая коалиция правых (Бухарин, Рыков и др.) и центра (Сталин) в сторону «социализма в одной стране». — /И-R/

Мало этого. Германия под себя подмяла сейчас Австро-Венгрию, Сербию, Болгарию, Турцию, Бельгию, Литву, Польшу*. Я был недавно, во время Брест-Литовских переговоров, в Варшаве, меня сопровождали немецкие офицеры, чтобы не дать соприкоснуться с польским народом. И что же в Варшаве происходит, что в Польше происходит? Там стоит немецкий шуцман, за него платит немецкий рабочий. А польский народ? Когда мы, русские революционеры, проезжали по улицам Варшавы, то собирались тысячи и тысячи рабочих, граждан, трудящегося народа, и кричали: да здравствует русская революция! — единственный крик, который там раздавался. А в Риге? — Демонстрации под лозунгом «да здравствует революция» и расстрелы немецких шуцманов. Германцы со всех сторон подкладывают под себя мины, революционные мины. В Курляндии, Эстляндии, Польше, Литве, в Сербии везде нарастает и накопляется колоссальная ненависть против поработителей, а в самой Германии — ненависть трудящихся масс против того, кто их обескровил, обманул. Разве мы не имели в Германии восстания во флоте? В Германии, при ее дисциплине, там было восстание во флоте частичное. Но и мы начинали не сразу. Мы начинали с «Потемкина Таврического» на Черном море. В Германии, в январе, была всеобщая стачка под лозунгом мира, честного, демократического мира и хлеба. В Германии сотни и тысячи передовых рабочих сидят в тюрьме. Либкнехт — в тюрьме, Роза Люксембург — в тюрьме, Клара Цеткин недавно освобождена, Франц Меринг недавно освобожден, Курт Эйснер** повесился в тюрьме, одна арестованная с ним вместе женщина тоже повесилась. Что это означает? Это означает, что там царит тот же самый дух, какой был у нас перед нашей революцией. Частичные восстания во флоте, частичные восстания в войсках, всеобщие стачки рабочих, уличные движения голодных женщин под лозунгом хлеба и мира, массовые аресты — все это на что указывает? На то, что там закипает немецкий котел и крепко закипает. А если, товарищи, немецкий рабочий класс поднимется, то, стало быть, Брест-Литовскому миру несдобровать. Когда немецкий рабочий класс опрокинет ту власть, которая нас заставила подписать Брест-Литовский мир, мы скажем вместе с немецкими рабочими: это что такое на карте? Что такое та граница, которую начертили генерал Гофман и Гинденбург? Это — кровавая царапина, которую провели насильники (аплодисменты.) И мы смоем эту кровавую царапину и скажем, что мы хотим, чтобы вся Европа превратилась в одну федеративную республику, где каждый народ живет свободно, как в своем собственном доме. И тогда мы скажем: это что за миллионы? Это контрибуция. Долой всякие контрибуции, замаскированные или открытые! Мы должны вместе с немецким рабочим классом, обладающим высокой техникой, большими знаниями, взяться за работу, залечить раны, которые нанесла война и нам и немецким рабочим, и создать почву для свободной и счастливой жизни (аплодисменты).

* Германия обращалась к концу войны не только с оккупированными ею странами, как Польша, Литва, Бельгия и т. д., но и со своими союзниками — Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией, как с покоренными государствами. Это вызывалось тем обстоятельством, что силы союзников Германии приходили к концу и только при помощи постоянного давления удавалось заставлять их приносить все большие жертвы для продолжения войны. С другой стороны, они зависели от Германии и в отношении военного снаряжения, и в отношении продовольствия.

** Эйснер, Курт — германский с.-д. Арестованный после январского движения в Германии, он был освобожден баварским правительством в ноябре 1918 г. Вспыхнувшая затем революция в Баварии поставила его во главе совета рабочих и солдатских депутатов, объявившего Баварию республикой. При создании коалиционного правительства из представителей буржуазии, с.-демократов и независимых Курт Эйснер был избран министром-президентом. 21 февраля 1919 г. Курт Эйснер был убит графом Арко-Баллей, представителем правых кругов, недовольных политикой правительства. Сообщение о самоубийстве Курта Эйснера оказалось ложным. 

Повторяю, если на Западе сохранится капитализм, то нам пропишут мир, который будет вдесятеро хуже Брест-Литовского. Мы не устоим на ногах. Говорят, кто надеется на европейскую революцию, тот утопист, фантазер, мечтатель. А я говорю, кто не надеется на революцию во всех странах, тот ставит крест на русском народе, — тот говорит: у кого в руках машина убийства крепче, тот будет безнаказанно угнетать и терзать все остальные народы. Мы слабее экономически и технически — это факт. Стало быть, нам крышка? Нет, товарищи, не верю я этому, не верю тому, что вся наша европейская культура обречена на гибель, что капитал безнаказанно ее истощит, пустит ее с молотка, обескровит, погубит. Не верю этому. Верю, товарищи, и знаю — на основании опыта и на основании нашего марксистского учения — знаю и твердо верю, что капитализм доживает сейчас последние дни. Вот как лампа перед тем, как потухнуть, в последний раз ярко вспыхнет, так, товарищи, и эта могучая лампа капитализма: она вспыхнула вспышкой страшной кровавой бойни, чтобы осветить вокруг себя мир насилия, гнета, рабства, в котором мы жили, и чтобы заставить рабочие массы ужаснуться и пробудиться. Как мы поднялись, так поднимется и европейский рабочий класс, и тогда не только полетит в тартарары Брест-Литовский договор, но и многое другое: все коронованные и некоронованные деспоты, империалистические хищники и ростовщики, и воцарится царство свободы и братства всех народов (аплодисменты)!