Письмо о германских левых.

Печатается по копии, хранящейся в Архиве Троцкого в Гарвардском университете, папка MS Russ 13 Т-3037 (Houghton Library, Harvard University) — /И-R/

Дорогой товарищ!

Я прочитал сейчас впервые один из номеров информационного бюллетеня левой оппозиции германской компартии (№5—6, 1 марта 1927 г.). Этот номер дает более или менее ясное представление об общей физиономии группы Маслова, Фишер, Урбанса и других.

1. Нельзя не констатировать, что утверждение, будто эта группа ведет ренегатскую борьбу против Советского Союза, объявляя его буржуазным государством, является неправдой. Наоборот, группа очень резко ставит вопрос о борьбе против империалистской интервенции, угрожающей Советскому Союзу. В своем заявлении XI съезду германской компартии группа говорит:

«Мы-то уж, наверно, будем стоять за Советскую Россию всеми нашими силами, совсем по-иному, чем «друзья» из лагеря реформистов».

В открытом письме к партийному съезду говорится:

«Точно так же мы отклоняем ложные, некоммунистические воззрения, развиваемые в русском вопросе, например, Кацем, Коршем или Шварцем.

«Мы видим в Советской России первое пролетарское государство мира и отвергаем всяческие разговоры о «буржуазном» характере русской революции (Корш), или о подготовке «настоящей пролетарской революции» в России (Шварц), как ликвидаторские. Поддержку пролетарской России против всякого империалистского нападения и против клеветнической кампании меньшевиков мы считаем, как и всегда, само собою разумеющейся обязанностью каждого коммуниста».

В тексте дается ссылка на соответственные выступления представителей левых в Парламенте и пр., с резким отмежеванием от ультралевых.

Правда, можно считать, что общая линия этих левых наносит вред мировой революции, а следовательно, и обороне СССР. Но тогда так надо и говорить. Это уже вопрос общеполитической оценки. Но факты надо брать такими, каковы они в действительности. Левые решительно отмежевывали и отмежевывают себя в этом коренном вопросе от ультралевых и выдвигают ряд предложений, имеющих своей задачей более конкретную постановку борьбы против опасностей, угрожающих СССР. Этот факт представляется мне основным с точки зрения возможности или невозможности теперь же, или позже, вернуть этой группе место в Коминтерне.

2. В числе мероприятий, предлагаемых левыми для борьбы с интервенцией (созыв конференции транспортных рабочих, моряков, рабочих военной промышленности и пр.) имеется и предложение:

«Немедленного созыва Англо-Русского комитета, реформистские члены которого — само собою разумеется — ничего не предпримут против «своей», ими поддерживаемой империалистской буржуазии, в ответ на что использовать этот повод для разоблачения этих изменников и, таким образом, наверстать упущенное при английской генеральной стачке, дабы раскрыть глаза английскому пролетариату на «левый» и правый реформизм».

Это предложение представляется вполне правильным и политически целесообразным. Вся коммунистическая печать, по инициативе нашей печати, немало говорила за последний период об опасности интервенции.

Англо-Русский комитет, который, как нам говорят, «не труп», все время молчал. Между английским и советским правительством происходит резкий обмен нот, являющийся со стороны Англии явной угрозой миру — Англо-Русский комитет молчит. Британская артиллерия расстреливает Нанкин. Англо-Русский комитет молчит. Если он существует, почему он молчит? А если не существует, почему замалчивается его смерть? Мы видим здесь ухудшенное повторение той политики, которую русская оппозиция обличала после срыва всеобщей стачки в Англии и во все время, когда длилась стачка углекопов, каждодневно предававшаяся британскими членами Англо-Русского комитета. Хотим мы того или не хотим, но мы выступаем сейчас как укрыватели английских меньшевиков, про которых Ленин писал, что они гораздо хуже русских.

3. В статье, посвященной предстоящему тогда Эссенскому съезду германской компартии, обстановка характеризуется следующими словами:

«Относительная стабилизация капитализма в Германии отражается в упрочении влияния реформистов на пролетариат. Это обнаруживают не только все парламентские выборы последнего времени, но, что гораздо важнее, все профессиональные выборы».

Дальше, в той же статье мы читаем заявление исключительной важности, которое бросает свет на особый характер «стабилизации» Германии:

«В действительности, величайшая ошибка левых на этом партийном съезде* состояла в том, что они недостаточно беспощадно сказали партии о тяжести поражения 1923 года, не сделали необходимых выводов, не разъяснили партии трезво и неприкрашенно тенденций относительной стабилизации капитализма и не выставили, в соответствии с этим, программы непосредственно предстоящего периода борьбы и его лозунгов, что было бы вполне возможно, наряду с вполне правильным и абсолютно необходимым резким подчеркиванием программных положений». (Курсив мой.)

* На Франкфуртском съезде весной 1924 года, когда левые перенимали власть из рук брандлерианцев. — Л.Т.

Я думаю, что это признание, правильное по существу, имеет исключительную ценность, как показатель того, что левые в этом вопросе многому научились. Что наиболее острый период революционной ситуации упущен; что начался уже отлив; что этот отлив будет из месяца в месяц становиться сильнее, — это было достаточно ясно уже в ноябре-декабре 1923 года. Брандлер, один из главных виновников политики, приведшей к исключительному поражению пролетариата, не хотел этого признавать. Он говорил, что революционная ситуация «развивается». То же самое говорила Клара Цеткин. Но и левые не оценивали тогда всей глубины поражения и поэтому не предвидели неизбежности резкого и глубокого поворота всей политической обстановки. Более того, они готовы были сгоряча зачислить в «ликвидаторы» тех, кто на неизбежность этого поворота тогда же указывал, предостерегая против такой политики, которая была бы абсолютно правильной и необходимой в течение 1923 года, но которая могла стать крайне опасной и даже гибельной в течение 1924 года, этого безусловно стабилизационного года. Цитированная статья совершенно правильно говорит о том, что в результате поражения, с одной стороны, неправильной оценки его значения и его последствий, с другой, — в левом лагере встречалось, — а по нашему мнению, преобладало — «совершенно фальшивое понимание того, что означало «левизну» в тогдашних условиях». Так, многие левые, по словам статьи, — мы сказали бы — левое течение в целом, — считало тогда «принципиально недопустимым говорить о замедлении темпа революции». Это очень метко сказано. Левизна состояла в поверхностном нетерпении и в нежелании «мириться» с тем фактом, что исключительная по своему значению революционная ситуация на этот раз упущена. В этом вопросе левые странным образом совпадали с Брандлером, исходя, разумеется, из разных тенденций. Брандлер стремился замаскировать размеры поражения, обвинял нас в «переоценке» революционной ситуации 1923 года и изображал из себя оптимиста в отношении завтрашнего дня. Левые, продолжая выдвигать непосредственно революционную перспективу, тем самым вынуждены были преуменьшать значение поражения 1923 года и рассматривать политическую обстановку 1924 года не как результат резкого поворота, а как непосредственное продолжение того, что предшествовало. На V конгрессе Брандлер резко осуждал оценку обстановки со стороны Троцкого. Ни один из левых не поправил его. Наоборот, в этом пункте царило согласие. Сталин в эпоху V конгресса, т.е. через полтора года после начавшейся стабилизации и революционного отлива, говорил о повороте масс влево (!). Именно из этой оценки вытекала неправильная общая установка, которая привела в Германии левое руководство к ряду ошибок и облегчила его быструю ликвидацию. Неправда, будто мы были согласны с Брандлером в его политике 1923 года или в оценке им обстановки после поражения. Мы радикально расходились с ним. Но именно поэтому мы не смогли принять программы действия левой, несообразовавшейся с уже происшедшим резким поворотом политической обстановки.

За протекшие с того времени три с лишним года, Брандлер не научился отличать лицо революции от ее спины. Он это показал как в немецких, так и в русских делах. Что касается левых, то они, как показывают цитированные строки, научились многому.

Неверно, будто левые (Маслов, Р. Фишер, Урбанс и др.) отрицают так называемую стабилизацию. Наоборот, как мы видели из цитированных строк, они отчетливо признают ее — и вполне правильно — не в виде какого-то автоматического процесса, а в виде изменившегося соотношения классовых сил. Они совершенно правильно видят основной политический признак стабилизации в усилении реформистских влияний на пролетариат. Причину этого они вполне правильно видят в революционном поражении осенью 1923 года, когда партия не сумела использовать безусловно революционную обстановку и повести за собою безусловно революционные массы на завоевание власти. Это гигантское поражение, после гигантских испытаний и надежд, не могло не повести к понижению революционной активности пролетариата и, следовательно, к передвижке соотношения политических сил в сторону буржуазии. Политическое укрепление буржуазии открывало ей возможность вести политику, направленную на укрепление ее экономических позиций. Отсюда самая возможность целого ряда государственных мероприятий, пролагавших пути экономической «стабилизации».

Обвинения в отрицании экономической стабилизации, которые делаются по адресу русской оппозиции, бессмысленны. Экономический хаос 1923 года (в Германии) не мог быть длительным состоянием: политическое укрепление буржуазии неизбежно должно было повести к экономическому упорядочению, а это последнее — к дальнейшему укреплению капиталистических позиций. Но в эпохи таких концентрированных перемен нужно более, чем когда бы то ни было, ясно понимать экономические и политические явления в их диалектической зависимости. Мы не имеем ничего общего с пошлым фатализмом, гласящим, будто наступление стабилизации (как? откуда? почему?) прервало развитие революции в Германии. Революцию прервали не экономические факторы, а политические: неспособность коммунистической партии справиться с обстановкой. Экзамен и провал партии произошли на глазах всего пролетариата, всего народа. Отсюда поиски выходов из безнадежного кризиса на других путях, причем руководящая роль переходит уже к буржуазии. Кто этого не понял, тот не понял ничего.

Левые, как мы видим, поняли резкое изменение обстановки в конце 1923 года. Само по себе это уже есть знак возросшей политической зрелости. Наша эпоха, в отличие от довоенной, есть эпоха крутых политических поворотов. Нужно уметь вовремя их констатировать и оценивать. Говорить через полтора года после начавшегося отлива, что массы «левеют», значит идти навстречу величайшим ошибкам. Левые теперь поняли это. Те оговорки, которые они делают к этой оценке, имеют второстепенное значение и вытекают из их вчерашнего дня. Они поняли самое главное, а именно, что те методы и приемы, которые были правильны в 1923 году, могли стать пагубными в 1924-25 г. г. Они поняли, что нет ничего «принципиально недопустимого» (!) говорить о замедлении темпа революционного развития. Наоборот, принципиально недопустимо не считаться с фактами, если не хочешь расшибить себе голову.

Совсем иначе обстоит дело с немецкими «ультра-левыми». Признание относительной стабилизации (см. их орган «Коммунистическая политика» от 1 марта 1927 года) они начисто отрицают. Они считают простым лицемерием заявление, что из развития этой стабилизации возникнет новая революционная ситуация. Каким образом, спрашивают они, из стабилизации, т.е. упрочения капитализма, может вырасти революционная ситуация? Они берут стабилизацию так же фаталистически, как и оппортунисты — только с другого конца. Для них стабилизация есть самодовлеющий процесс упрочения капитализма. Для нас это прежде всего процесс классовой борьбы, с изменениями соотношения сил в ту или другую сторону. Каждый новый этап стабилизации воспроизводит противоречия между классами и между капиталистическими государствами в новой, более высокой форме, с постоянной тенденцией к их обострению. Именно в этой диалектике заложена неизбежность как революционных, так и военных потрясений. Только жалкие пошляки могут думать, что коммунистическая партия нужна лишь для непосредственно революционных ситуаций. Можно сказать с уверенностью, что нынешняя империалистическая эпоха позаботится о том, чтобы недостатка в революционных ситуациях не было. Нужно только, чтобы германская коммунистическая партия использовала нынешний стабилизационный период для надлежащей подготовки. Со стороны Брандлера успехов не видно, со стороны левых успехи несомненные.

4. Защищаясь от обвинения в нарушении принципов коммунизма, левые в своем открытом письме к XI партийному съезду заявляют, что они никогда не нарушали «основных принципов о революционном парламентаризме, о революционной работе в реформистских массовых организациях, прежде всего, в профсоюзах; о строительстве рабочих Советов, как они (принципы) были приняты на Втором Мировом Конгрессе, после чего все больше приходили в забвение». Это место производит странное впечатление. Оно может быть понято так, будто программно-тактическое формирование Коминтерна закончилось на Втором Конгрессе. Это впечатление усиливается воспоминанием о том, что левые были на Третьем и на Четвертом конгрессах в оппозиции. Ходят слухи, будто некоторые из левых считают решения Третьего Конгресса ошибочными. Если это так, то они уроки 1923-24 годов не хотят перенести на 1921 год. Непосредственно послевоенный хаотический прилив масс не мог привести к победе за отсутствием настоящей революционной партии, связанной с этими массами. А когда партия сложилась, правда лишь вчерне, в массах уже начался отлив. Отсюда выросли ошибки партии во время мартовских боев 1921 года. Третий Конгресс эти ошибки взвесил и оценил и дал программу подготовительного периода к новым боям. Понимание поворота 1921 года так же необходимо, как и понимание поворота 1923 года. Оба эти урока входят на равных правах в стратегию революционной эпохи с ее политикой крутых поворотов.

5. В перечислении ряда мероприятий для подготовки международного пролетариата к ближайшей империалистской войне, мы находим указания на необходимость «неутомимой и настойчивой пропаганды ленинского лозунга: против империалистской войны — гражданская война». (См. «Открытое письмо партсъезду».)

Эта формулировка неточна. Вероятнее всего, здесь дело ограничивается только недостатками формулировки — и ничего больше. Но неточная формулировка может дать повод к неправильным политическим выводам. Ленин говорил о «превращении» империалистской войны в гражданскую. Между тем, лозунг: «против империалистской войны — гражданская война», — может быть понят в духе старых трафаретов: война войне и пр. Вообще говоря, если обстановка настолько революционна, что пролетариат может противопоставить гражданскую войну империалистской, то вряд ли у буржуазии будет возможность прибегнуть к этой последней. Если же обстановка будет такова, что буржуазия сможет обрушить на народные массы новую империалистскую войну, то вряд ли пролетариат сможет просто противопоставить ей гражданскую войну. Его политика будет направлена на то, чтобы в дальнейшем ходе превратить империалистскую войну в гражданскую. Вот почему глупостью являются такие лозунги пацифистских крикунов, как «отказ» от войны, забастовка новобранцев и пр. и пр. Если, в силу сохранения влияния предательской социал-демократии и в силу наших ошибок, буржуазия сможет снова перевести нацию на рельсы войны, то коммунистической партии придется не просто «объявлять» гражданскую войну, а перенести всю свою агитационную и организационную работу на рельсы войны, чтобы в известный момент, при крутом повороте обстановки, превратить ее в войну гражданскую. Таков, и только таков смысл ленинского лозунга.

6. Мы думаем, что, в общем и целом, правильна точка зрения левых в отношении «национальной обороны» Германии в 1923 году. Странным образом вопрос этот был поднят Бухариным… в 1926 году. Левые совершенно правильно считают, что побитая империалистская буржуазия так же мало может быть союзницей пролетариата в войне, как и победоносная. Русская буржуазия была в 1917 году достаточно побитой. Однако, наша партия не вела политики национального примирения. Совершенно правильно указывают немецкие левые, что бельгийские социалисты имели все основания ссылаться на то, что их нейтральное отечество разгромлено. Однако, мы считали Вандервельде не меньшим предателем, чем Шейдемана. Было бы, разумеется, чистейшим идиотством, если бы коммунистическая партия — прямо или косвенно — поддерживала свою побитую империалистскую буржуазию, помогла бы ей встать на ноги и затем расставалась бы с нею в тот момент, когда она обнаружила бы способность душить других.

Совершенно другой характер имеет вопрос о возможных соглашениях рабочего государства с капиталистическими государствами в целях ограждения своего существования. Совершенно ясно, что Советский Союз не может находиться ни с каким капиталистическим государством в состоянии постоянного или длительного оборонительного и наступательного союза, ибо цели их политики настолько противоречивы, что временное совпадение фронта может явиться лишь как исключение, а не как правило. Но исключения возможны: например, соглашение с лимитрофами о непропуске иностранных войск для интервенции. Если бы такое соглашение оказалось возможным, хотя бы и дорогой ценой, оно было бы вполне допустимым и при известных условиях вполне целесообразным. Коммунистическая партия лимитрофа должна была бы выступать за такое соглашение, ничуть не связывая себе, конечно, рук в критике своей буржуазии. Здесь дело шло бы не о поддержке «своей» угнетенной буржуазии, не о национальной войне империалистского государства, хотя бы и слабого, а об использовании особых условий, в которых находится данное империалистское государство, большое или малое, чтобы облегчить оборону рабочего государства от нападения других империалистских государств.

Последняя гранатная кампания, построенная на лжи и клевете, велась и ведется, как подготовка к интервенции. Но мы вполне вправе поставить вопрос принципиально: может ли рабочее государство заключить соглашение военно-технического характера, скажем; о совместном изготовлении огнестрельных припасов, с империалистским государством, которое силой обстоятельств в этом заинтересовано? Если данное рабочее государство отстало, если у него нет достаточных средств, если оно может путем такого соглашения усилить свою обороноспособность, то оно, разумеется, вправе и обязано такое соглашение заключить. Ленин уже ставил однажды этот вопрос в полемике с Бухариным, когда мы не отказывались от военно-технической помощи со стороны французского империализма против наступающего на нас Гогенцоллерна. Может ли честный человек взять у разбойника револьвер? — популярно разъяснял Ленин Бухарину ошибочность его позиции. Дело нисколько не меняется, если разбойник готов снабдить честного человека револьвером лишь при условии, если ему, разбойнику, будет дана возможность одновременно изготовить револьвер для себя. Нелепо, жалко, постыдно отрицать за рабочим государством, окруженным со всех сторон могущественными врагами, право вступать эпизодически со злейшими империалистами в такие сделки, которые усиливают рабочее государство в экономическом или военном отношении. Каждый революционный и просто честный рабочий в Германии поймет, что без таких соглашений рабочее государство давно бы погибло. Только жалкие и презренные болтуны, как Корш, Шварц и К°, могут видеть измену в том, что является, наоборот, выполнением долга правительства пролетарской диктатуры.

На этом я заканчиваю свои замечания по поводу полученного мною номера информационного листка левых. Общий вывод я уже формулировал выше: Брандлер ничему не научился за эти годы, левые научились многому. Вот почему я думаю, что они вернут себе свое место в Интернационале.

Л. Троцкий

2-го апреля 1927 г. Гагры.