Война и революция.

От редакции:

Русско-японская война началась 27 января 1904 г. по ст. ст., и сразу ускорила ритм политической жизни царской России. Лишь царь и его окружение хотели победы, и в своих воспоминаниях С. Ю. Витте записал мнение министра внутренних дел В. К. Плеве: «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война». Либеральная буржуазия, напротив, была настроена пораженчески: Петр Струве и его газета «Освобождение», профессор истории Павел Милюков и другие сторонники конституционной монархии, земские либералы и капиталистические магнаты, они все надеялись, что поражение царских войск вынудит царизм пойти на сделку с капиталистической Россией.

Оппозиционное движение интеллигенции достигло своей высшей точки на Техническом и Пироговском съездах в январе 1904 г., но царское правительство разогнало оба съезда и взамен объявило «маленькую победоносную войну» Японии. Фронда буржуазных и чиновных слоев сразу стушевалась и ретировалась под ударами царизма, но не рабочее движение.

Международная социал-демократия уже давно видела в царизме самую грозную контр-революционную силу в Европе, но теперь перед русскими революционерами встал вопрос: как определиться?, как отделить отношение пролетариата к войне от пораженческих настроений буржуазии?

РСДРП в сентябре 1903 г. раскололась на две части, но раскол вначале казался поправимым расхождением о маловажных вопросах: 1-й параграф устава, личный состав редакции, и т.д. Благодаря Плеханову меньшевикам в ноябре удалось захватить Редакцию «Искры», и на ее страницах шла пикировка двух фракций: Мартова, Плеханова и их друзей, возглавивших газету, Ленина и его сторонников, которые еще не имели своего печатного органа и были вынуждены выступать в отдельных листках и в Письмах в Редакцию «Искры».

В этот непонятный для многих спор вмешалась Русско-японская война. Обе фракции социал-демократии заняли пораженческое, но отличающееся друг от друга отношение. Меньшевики продолжали рассматривать пролетариат в роли левого союзника буржуазии, и свою роль видели в подталкивании буржуазных групп к более резким выступлениям. Большевики были более решительны в отстаивании независимой роли рабочего класса, и голосом Ленина заявляли:

«Чем ближе подходит момент революции, чем острее становится конституционное движение, тем строже должна партия пролетариата охранять свою классовую самостоятельность и не позволять топить своих классовых требований в воде общедемократических фраз». («Самодержавие и пролетариат» 22 декабря 1904 г.)

Обе фракции соглашались, что революция будет буржуазно-демократической.

Две недели после неудачного для России начала военных действий Парвус открыл в № 59 от 10 февраля 1904 г. в «Искре» публикацию очерков под общим заголовком «Война и революция», и сразу же повел речь не о фракционном споре, а о глубоких изменениях в мировом капитализме. В первом же очерке «Капитализм и война» Парвус обрисовал последствия прорытия Суэцкого канала (1869 г.) и новые торговые пути на океанах и морях, изменившие соотношение сил во всем мире. Он бросил свет на подъем Японии и Соединенных Штатов, раздел Китая, конфликт России и Англии, и пр. Автор уже в первой статье заключил: «Первым ее [Русско-японской войны] последствием будет падение русского самодержавия».

«Искра» и до, и после раскола с удовольствием печатала статьи Парвуса, Р. Люксембург, Каутского и других европейских марксистов. Меньшевистская редакция — Мартов, Плеханов и др. — поместила эту обширную статью на месте передовицы в двух № газеты, от 10 февраля и 5 марта 1904 г. Это, во-первых, демонстрировало уважение русских социал-демократов к идейно-политической деятельности Александра Парвуса, во-вторых, желание меньшевиков подкрепить свою позицию в РСДРП авторитетом немецких социал-демократов. Но Редакция недолго сохраняла свой пиетет в отношении Парвуса. Уже третью статью этой серии, в № 79 «Искры» от 1 декабря 1904 г., редакторы отодвинули на 2-ю страницу газеты, ясно показывая, что уважение к автору за прошедшие месяцы убавилось. Спустя еще месяц, в № 82 от 1 января 1905 г., печатая статью в подвале второй страницы, Редакция открыто дезавуировала воззрения Парвуса, заметив:

«С некоторыми частностями в этой статье мы не можем согласиться, но считаем нужным отложить свои замечания до тех пор, пока т. Парвус закончит свои статьи и даст нам возможность точнее узнать его взгляды на вопросы, разбираемые в этих статьях. — Редакция».

 

Военные месяцы и серия поражений царской России вовсе не склонили самодержавие к уступкам в пользу буржуазии. На очереди стояло Кровавое Воскресенье, восстание пролетариата и его самостоятельная революционная политика.

— Искра-Research.


Война и революция.

 

«Искра» № 59, 10 февраля 1904 г.

I. Капитализм и война.

Русско-японская война — кровавая заря грядущих великих событий. Ее не ждали, а между тем она надвигалась закономерно и грозно, как неумолимый фатум. Она подготовлялась капиталистической эксплуатацией, колониальным хищничеством, разбойнической политикой русского самодержавия, она подготовлялась в Европе больше, чем в Азии, она подготовлялась в Америке; потребности капиталистического производства, беспрерывно пожирающего самого себя, делающего разрушение принципом своего существования, конкуренция, разжигающая политическую вражду, ломка общественного уклада стран с докапиталистической культурой, английский империализм и немецкий милитаризм, интересы аграриев в Пруссии и интересы сахарных плантаторов на острове Куба, американский джингоизм и задолженность русского казначейства, развитие Японии и отсталость Турции, идея реванша и борьба французской буржуазии с пролетариатом, все это, и еще многое другое, вытекающее из экономических и политических противоречий капиталистического развития, подготовляло войну, все это смешалось, перепуталось, связалось в кровавый узел, требующий кровавой развязки.

Прусско-французская война 1870 года завершила цикл войн, начавшихся с Великой Французской Революции и перекроивших карту Европы. Объединение Италии и Германии, сопровождавшееся ослаблением Франции, Австрии и России (в Крымскую кампанию), создало теперешнее политическое равновесие Европы. Равновесие очень шаткое, так как часть немецкого народа осталась за рубежом объединенной Германии, Австрия, потеряв связь с большинством немецкой нации, стала страной парализующих друг друга национальных отрезков, Франция готовилась возвратить себе обратно отнятые у нее провинции, а на Балканском полуострове выделение самостоятельной Греции, ограниченной однако же клочком земли, в то время как значительная часть эллинской нации осталась под турецким владычеством, только усложнило и без того запутанное положение; а над всем этим вечной угрозой миру нависло русское самодержавие — силы стомиллионного народа во власти одного лица, — вечно стоящее настороже, всегда готовое урвать кусок, ненавидящее новые порядки Западной Европы, ту формальную свободу, которую завоевали себе народы, беспрерывно увеличивающее свои военный силы с явной целью подчинить Европу и весь мир своему влиянию. Русско-турецкая война 1877 года сызнова напомнила Европе, насколько велика опасность со стороны царского правительства.

Политическое равновесие чувствовалось настолько непрочным, что Европа все это время с лихорадочным усердием готовилась к войне. Образовались огромные армии, техника человекоубийства и разрушения была усовершенствована до умопомрачающих тонкостей, военные запасы накоплялись и беспрерывно возобновлялись — получился «вооруженный мир», давивший народы своей неимоверной, все возрастающей, невыносимой тягостью. В то же время демократизация государственной власти, носившая в себе залог мира, приостановилась. С тех пор как организованный пролетариат вступил в политическую жизнь парламентских стран, буржуазия потеряла интерес к политической форме демократии и становилась все более реакционной. Развитие индустрии в отдельных странах создало конкуренцию капиталистических наций на всемирный рынок; выросший на земле, не знавшей еще ренты, американский хлеб сбил поземельную ренту европейских землевладельцев — на этой почве создались таможенные системы Западной Европы. Пошлины стали экономическими преградами исторического процесса культурного объединения народов, они увеличили политическую рознь государств и создали тьму новых враждебных интересов. Капиталистическая конкуренция наций, политическая обособленность, милитаризм, реакционные тенденции буржуазии — все вместе вело к усилению правительственной власти, так что даже в Германии получился на конституционной почве новый расцвет монархизма. А чем более усиливается власть правительств, тем легче становятся столкновения между государствами.

Европейский мир держался шаткостью своего равновесия. Чувствовалось, что стоит его нарушить в одном месте, и пойдет общая ломка. Это перешло, наконец, в общее сознание и стало до некоторой степени руководящей нитью дипломатических отношений. Общественное мнение буржуазии, трусливое и легковерное, мелкой зыбью разбегающееся вширь, но неспособное поднять глубины, успокоилось на самом факте мира, а идеологи его, приспособляющие свои исторические взгляды к моменту, пускающие свою бумажную философию по ветру, как мальчишки — бумажный змей, создали даже теорию невозможности войны. Теория эта сводилась к необыкновенной разрушительности современного оружия, к необыкновенной огромности современных войск, к необозримой гибельности войны между современными индустриальными государствами. Мелкий и робкий ум рассуждал: так как чудовищность европейской войны превосходит все пределы моего представления, то, следовательно, ее и не может быть.

Между тем капиталистическое развитие продолжало свою разрушительную деятельность и подкапывалось под мир Европы далеко за пределами ее — в странах Тихого океана.

Разразилась японско-китайская война. Она поразила своей неожиданностью, но еще более тем, что война между монгольскими нациями велась из-за капиталистических интересов. Европа считала до тех пор исключительно своей культурной миссией распространять капиталистическую эксплуатацию по всему миру, даже как будто особым свойством кавказской расы и чуть ли не преимуществом христианской религии. Успешная торговая война Японии свидетельствовала о промышленных интересах, предполагающих значительную степень капиталистического развития, и показала — а это самое главное — что в Восточной Азии образовалось самостоятельное государство со всем политическим и военным аппаратом капитализма, вполне по европейскому образцу. Это был новый фактор в истории Азии, который должен был перемешать и обострить все отношения на Дальнем Востоке.

Второю неожиданностью была война Америки с Испанией. Индустриальное развитие Соединенных Штатов ни для кого не было тайной. Но и здесь буржуазная мысль только еле плелась за фактами и не была в состоянии охватить ход развития. Покуда буржуазия была революционна, она умела заглядывать далеко вперед, потому что впереди нее лежала ее собственная историческая будущность, ее господство и торжество; в настоящее время широкий захват мысли только мешает буржуазии, потому что он показывает историю ее падения, — и вот буржуазная идеология, которая может строить свои умозрения только в той плоскости, на которой стоит ее класс, непроизвольно сузила свои перспективы. Американо-испанская война показала, что капиталистическое развитие уже передвинуло центр тяжести экономической жизни Соединенных Штатов с сельского хозяйства на индустрию. А с тем вместе стали все более требовательны интересы экспорта и колониальной политики. Первым последствием была колониальная война, а дальнейшим должно было быть развитие милитаризма. Так образовался джингоизм. Соединенные Штаты начинают вести агрессивную внешнюю политику и делают даже попытки вмешаться в европейские дела. Но главное их внимание обращено на страны Тихого океана, которые по своему экономическому и географическому положению являются наиболее подходящим рынком для индустриальной Америки. Вот почему в настоящем русско-японском конфликте Америка с самого начала играет активную роль, какая еще десять лет тому назад казалась бы немыслимой.

К тому же времени все яснее стал вырисовываться переворот на всемирном рынке. Открытие Америки отвлекло торговлю от Средиземного моря в сторону Тихого океана и сделало с развитием индустрии Атлантический океан средоточием морских торговых сношений. Малая и Западная Азия (Персия) были даже совершенно заброшены. Колониальное значение Ост-Индии обеспечивало ей сношения с Европой, а благодаря этому развивались также сношения с Китаем. Рост капиталистического производства, требующий все больших и больших рынков, должен был направить торговлю опять в Тихий океан. Процесс этот был ускорен прорытием Суэцкого канала. Развилось громадное интернациональное мореходство в Индийском океане, и индустриализация Южной как и Восточной Азии быстро двинулась вперед. Без Суэцкого канала, замечу кстати, Япония и до сих пор еще была бы отсталой азиатской страной. Помимо Японии, и Индия развила богатую собственную индустрию. На том же пути находится Австралия, равно как и Южный берег Африки. Здесь, как известно, революционная работа капитала уже привела к кровавой развязке. Полноты ради заметим, что капиталистический переворот в Южной Африке был ускорен и обострен открытием золотых россыпей.

Торговое развитие Тихого океана подняло снова значение Средиземного моря, а в нем Балканского полуострова и Малой Азии. Восточный вопрос, этот гордиев узел европейских конфликтов, под влиянием торговых интересов еще более обострился. Национальная борьба шла своим чередом. Русско-турецкая война отбросила Турцию за Балканы и сделала ее беспомощной. Это подняло шансы христианских национальностей. Первая воспользовалась положением Болгария, объединившись с Румелией. Последовало критское восстание. Затем македонское восстание. Попытка Греции объединиться с Критом окончилась неудачно не только благодаря ничтожеству и дезорганизации ее военных сил, но также благодаря давлению России. Царское правительство сознательно поддерживает смуту на европейском Востоке. Оно исподволь поощряет восстания, и вместе с тем мешает образованию независимых христианских государств. Таким образом, оно разлагает существующие политические силы, мешает развитию новых и держит национальности Балканского полуострова в равновесии взаимной слабости. Цель ясна — облегчить путь к завоеванию страны на случай взятия Константинополя.

Еще раньше, чем в Азии и Америке, капитализм выдвинул новые индустриальные государства в Европе. На первом плане стоит Германия. Германский экспорт долгое время развивался при помощи мирного проникновения в колониальные страны немецких торговых агентов. Немецкие комиссионеры и коммивояжеры залезали во все щели в Южной и Центральной Америке, в Индии, в Африке, в Китае. Отовсюду они протянули паутинки к германским фабрикам, и германские товары стали все большими массами приплывать в заокеанские страны, пользуясь при этом германским же мореходством, сильно развившимся благодаря ввозу хлеба из Америки и вывозу людей в Америку. Дошло до того, что даже в главных портах Ост-Индии немцы успешно конкурируют с англичанами и уже успели их отчасти вытеснить. Однако в 1880-е гг. мы видим первые попытки колониальных захватов Германии. По мере роста потребностей экспорта, при явно неприязненном отношении Англии к немецкой конкуренции в ее колониях, с развитием колониальной политики других стран, перед капиталистической Германией стал на очереди вопрос о завоевании колоний. Но центр тяжести германской политики до тех пор лежал в упрочении ее европейского положения, а колониальная политика вводила ее в сферу мировых интересов, ставила ее перед новыми задачами, требовала развития морской силы и грозила тысячами непредвиденных сцеплений интересов и конфликтов. На это трудно было решиться. Но нашелся человек, который решился — германский император. Вильгельм II вступил на престол с непременным желанием стать героем. Не то, чтобы в нем были геройские качества. У него ум живой, но не проницательный, решимость быстрая, но неустойчивая, интерес легко воспламеняющийся, но так же легко остывающий. Первые годы его царствования прошли в беспокойном шатании. С любопытством и стремительностью дилетанта, не умеющего охватить глазом все трудности дела, он бросался то на социальное реформаторство, то на уничтожение социал-демократии, то на школьные реформы, то на реформы военных мундиров, на искусство, музыку, литературу, на переделку правописания и преобразование христианской религии. Везде, где он натыкался на трудности, он моментально уставал и отставал. Но, бросаясь без разбору туда и сюда, он невзначай наткнулся на колониальную политику. И именно потому, что он не мог предвидеть трудностей и последствий, он решился там, где другие колебались. Но оказалось, что он попал в струю капиталистического развития, которая его понесла все дальше и дальше. Я остановился на личной характеристике Вильгельма II, потому что, помимо царя, германский император — единственная личность, которая по положению своему может оказать сильное влияние на ход надвигающихся событий.

Английский капитал революционизировал весь мир, сломил старые уклады, уничтожил старых богов и создал новых по образу и подобию своему, — но, сделав весь мир капиталистическим, Англия весь мир восстановила и вооружила против себя и подорвала основы своего собственного существования. Она раньше создала повсюду рынки, затем создала — снабжая мир машинами, рабочими, капиталом — во всех странах индустрию, а индустрия в каждой стране стала захватывать свой внутренний рынок, подняла политические силы государства и употребила их на искусственное ограждение национального рынка и национального распределения товаров. Каждое капиталистическое государство — огромная и многосложная машина для выжимания труда из народа и для бесконечной капиталистической ломки всего окружающего. Каждое капиталистическое государство само по себе в состоянии разрушить и воссоздать мир. И вот государства эти окружили землю железными путями, оцепили ее сетью телеграфов и почт, завязали узлы торговых агентур, пустили по океанам многочисленные флоты, создали целый мир на воде с сотнями тысяч людей, беспрерывно поддерживающих сношения между материками, разослали по всем частям света войска, чтобы открыть пути торговле, и понастроили в Европе и Америке города фабрик, беспрерывно воздвигающие горы товаров, которые безостановочно чудовищными массами распространяются по всему миру и переполняют рынки. И земля стала капиталистам тесна и малолюдна, потому что труд они сделали обильным, а заработок скудным, потому что богатства, которыми они наводняют мир, они отнимают у рабочих, их создающих, потому что они отделили мир товаров от мира производителей. Производители бедствуют, груды произведенных, но не использованных богатств, растут до бесконечности, и так как не удалось еще открыть такой дыры вне человеческого мира, куда можно было бы свалить ненужные товары, то капиталисты, эти собственники общественного производства в капиталистическом строе, стараются вышибить друг друга из рынков, и конфликты их, когда другие средства исчерпаны, неизбежно ведут к мировым войнам.

К концу прошлого столетия стало ясно, что Англия вытесняется на всемирном рынке другими промышленными странами. Капиталистический класс Англии убедился, что ему приходится бороться уже не за господство на всемирном рынке, а за самое свое существование. В силу этого он стал развивать необыкновенную энергию, чтобы удержать и обеспечить за собой то, чем он владеет. Политическая летаргия, столь характерная для периода экономического застоя Англии, исчезла, и эта чрезвычайно осторожная держава, к изумлению Европы, стала вести агрессивную политику и решается на рискованные войны. Англия стремится консолидировать свои колониальные владения и оградить созданную таким образом империю пошлинами от иностранной конкуренции.

Между Англией и Россией издавна конфликт настолько очевидный, что правительства ему даже придали характер национальной вражды. Спор идет о Константинополе и в связи с этим о политическом устройстве Балканского полуострова. Спор этот, как известно, в свое время был причиной Крымской войны. С тех пор положение не улучшилось, а, наоборот, гораздо более обострилось, благодаря почти полному уничтожению силы сопротивления Турции после войны 1877 года. Целость Турции являлась посредствующим элементом, затягивавшим разрешение конфликта, — а теперь Англия и Россия стоят непосредственно друг перед другом и неминуемо должны разрешить спор силой оружия. Однако область столкновений между Россией и Англией вышла далеко за пределы Балканского полуострова. Завоевательная политика России в Центральной Азии привела ее почти что к границам Индии. Англии приходится уже не только отстранять Россию от Средиземного моря, но и защищать против России свою главнейшую колонию. В то же время Россия подбирается к Персидскому заливу. Между тем и Центральная Азия, и Персия, и Малая Азия получили сами по себе непредвиденное до того промышленное значение благодаря развитию торговли в Тихом океане. Это особенно важно для Англии ввиду конкуренции, подавляющей ее на всемирном рынке. Но те же интересы уже привлекли к этим странам внимание других индустриальных государств — Германии и Франции. И вот они также затягиваются в этот новый узел конфликтов.

Наконец еще одно поле трения образовалось между Англией и Россией на Дальнем Востоке.

Для характеристики развития отношений в Восточной Азии, приведших непосредственно к настоящей войне, я позволю себе сослаться на свою статью, появившуюся в германской социал-демократической печати в ноябре прошлого года.

«Политика Англии в Восточной Азии была с 1860-х годов, со времени ее войны с Китаем, политикой консервативной. Многочисленный колонии, долголетние торговые сношения, добытые путем военного насилия права, точно так же как поднятый, благодаря победоносной войне престиж, обеспечили за Англией развитие ее торговли с Китаем, и она гораздо больше была заинтересована в том, чтобы остатки китайской замкнутости, — от которых главным образом страдали ее конкуренты, далеко отставшие от нее в отношении колониально-политическом и в развитии морских сил, — прочно сохранить и на будущее время. "Целость" Китая сделалась ее лозунгом. За японской войной Англия следила со смешанным чувством. Поскольку дело шло о добывании новых торговых льгот, эта война могла быть ей только на руку, но в образовании японского промышленного государства она увидела опасную для себя конкуренцию. Как всегда, коварный Альбион стал на сторону сильнейшего и изменил Китаю самым позорным образом. Скоро после этого, когда немецко-русская коалиция в Восточной Азии внушила ей должное уважение, Англия изменила и Японии. Тогда Россия и Германия направили свои стопы к китайским берегам. Идея нераздельности Китая была нарушена, тогда и Англия начала присоединять. Скоро, однако, стало ей ясно, что опасность угрожает не только одному Китаю, но также и английской торговле и политическому влиянию Англии в Китае. С того времени она тесно примкнула к Японии и стремится употребить ее преимущественно как боевое орудие против России.

«Политика России в Восточной Азии представляла из себя исключительно систему захватов. Уже по тому одному что русская промышленность слишком незначительна, чтобы обеспечить себе колонии путем торговых сношений. Торговые интересы, которые в колониальной политике Европы играют главную роль, в политике царского правительства отступают на задний план. Ее цель — распространить могущество российской империи: обратить весь мир в собственность дома Романовых. Сумасбродный романтизм! Весь земной шар со всеми его странами и народами привести к подножию царского трона; всю игру мировой истории, промышленность, войны, национальную борьбу, классовую борьбу, материальную и духовную жизнь народов направить к единой цели: к вящей славе династии Романовых! Это, конечно, глупость, но глупость, образовавшаяся путем историческим и потому порождающая абсурды, которые становятся «разумным» фактором человеческой истории. Но сам по себе идеал царизма в чистом виде больше не существует: он раскрошен, раздроблен, разорван; другие интересы подставлены вместо него. Сознательные стремления, бессознательные порывы, пережитки прошлого, идеи будущего перемешиваются между собой, и в этом водовороте идей, поступков и событий в конце концов и те теряют голову, кто считает себя руководителями всего процесса.

«В политике России в Восточной Азии нужно различать две, взаимно поддерживающие друг друга группы интересов: распространение могущества российской империи и потребность в займах для пополнения государственной казны. Финансовая нищета России так же безгранична, как безгранично стремление ее дипломатии к захвату чужих стран. Царское правительство употребляет иностранное золото на добывание новых земель и забирает чужие земли, чтобы снова добыть себе золото. Когда вспыхнула японско-китайская война, царская дипломатия сейчас же направила свои взоры на то, чтобы чем-нибудь поживиться. Но успехи Японии раньше всего вызвали в ней решение ослабить эту страну. Это та же политика, которую Россия практикует и на европейском востоке. Благодаря вмешательству Вильгельма II, который, испытав к тому времени свою гениальность в различных областях, стал смешной фигурой и горел желанием попытать счастья в колониальной политике, русской дипломатии удалось выкинуть гениальную штуку: демонстрацией международного флота запугать Японию и заставить ее покинуть занятую ею на суше позицию. Вытеснив конкурента Россия приготовилась стать на его место. Она только ждала повода. Как нарочно, случилось убийство немецких миссионеров. С злорадством, с плохо разыгранным негодованием, Германия оторвала себе Киао-Чоу. Заодно с Германией двинулась Россия: она завладела Порт-Артуром и протянула свою длань к Маньчжурии. То, что Японии было запрещено, практиковалось теперь другими с самым наглым бесстыдством.

«Русские оккупации полны опасностей для будущности Восточной Азии гораздо более. чем колониальные захваты других стран. В то время, как Германия или Англия должны еще посылать свои корабли в отдаленные моря, чтобы охранять и поддерживать свои владения на Тихом океане, Россия непосредственно присоединяет свои восточно-азиатские земли к своей огромной империи, а сибирская железная дорога служить ей могучим орудием к дальнейшему упрочению там своей политической и военной силы. Таким образом, эти владения уже не просто колонии, слабо связанные с своей метрополией, — Россия создала себе здесь стратегический пункт, откуда она безостановочно и все в больших и больших размерах может распространять свою завоевательную, по отношению к Китаю, политику. Она ведет себя здесь так же, как она привыкла это делать в течение десятков лет в Средней Азии: она строит железную дорогу, посылает войска, устанавливает военные посты, а затем опять железная дорога, войска, крепости и т. д. Впрочем, также и в Средней Азии Россия все ближе и ближе подвигается к Китаю. Кроме Японии, Россия единственная страна, которая в Восточной Азии ведет вполне последовательную политику. Но потому-то нигде и не существует более противоположных интересов, чем между Россией и Японией.

«Опасность со стороны России, благодаря ее оккупациям, была слишком очевидна. Англия заявила протест. Положение было критическое. Но Англия неохотно решается выступать против значительней силы, не имея союзников. Япония, в качестве союзника была еще слишком слаба; Германия могла считаться скорее врагом, чем другом. К тому же Британия вообще очень медленно решается на что-нибудь. Кроме того, Англия уже тогда была сильно занята своими делами в Южной Африке. Мы едва ли сделаем большую ошибку, если скажем, что Южно-африканский кризис был отчасти вызван Англией, благодаря ее желанию развязать себе руки в Азии. Во время Южно-африканской войны все ожидали, что Россия сделает Англии вызов; в глазах храбрых буров*, после библии, первым оплотом был русский царь. Но тому, кто знает состояние дел в России, было ясно, что при ее бедственном экономическом положении, при ее отсталом и негодном административном механизме, при ее хронической нищете, — правительство царя не смеет и думать о какой либо наступательной войне против Англии.

* Африканеры, потомки голландских колонистов в Южной Африке. В то время весь мир восхищался стойкостью буров, несколько лет отважно защищавшихся от превосходящих английских войск. — /И-R/

«Но как же объяснить, что русская дипломатия, — несмотря на то, что она должна сознавать слабость государства, так вызывающе себя ведет? Она принуждена так поступать. Безумная погоня царского правительства за успехами во внешних делах необходима, чтобы скрыть внутреннюю слабость империи. Стоит России показать себя слабой во внешней политике, — и она теряет заграницей весь свой престиж, теряет свой кредит. Царизм уже давно стал пенсионером европейских бирж. Русский абсолютизм в настоящее время не более, как биржевая спекуляция: покуда продолжается игра на повышение, трон царя еще цел, но если биржа найдет, что игра на понижение для нее выгоднее, — он разлетится вдребезги. Практикующаяся в течение долгих лет беспрерывная система займов в высшей степени навострила русских министров финансов и закалила их способность добывать деньги. Умение обращаться с биржей — это высшая финансовая наука, которая требуется от русского государственного мужа. И к каким только приемам не прибегают в России, чтобы привлечь иностранные капиталы в государственный кассы. Железнодорожная политика все больше становится средством к добыванию займов, постоянные и значительные остатки которых — остатки, получающиеся очень часто на счет самого железнодорожного строительства, — поступают в государственную казну. Дружба с Францией от начала до конца была употреблена на то, чтобы обчистить карманы французским капиталистам — это было величайшее биржевое мошенничество минувшего столетия. Таким же путем каждый успех во внешней политике России сопровождается новым займом. Но чем значительнее эти успехи, тем большей, с другой стороны, сказывается нужда в деньгах и потребность в займах.

«В частности, проникновение России к Тихому океану поставило ее лицом к лицу с новыми расходами на морские вооружения, расходами, которые в таких захватывающих размерах никогда раньше не были известны. Русский флот до сих пор имел исключительной задачей охрану берегов. Теперь России приходится содержать на Тихом океане броненосцы и состязаться в морских силах с Англией и Японией. Ни одна страна не в состоянии содержать свой военный флот исключительно на счет налогов. Издержки на флот, как и на железные дороги, покрываются путем займов. Но в то время, как постройка железных дорог становится все дешевле, постройка флота обходится все дороже, и этим расходам, в противоположность железнодорожным, не предвидится конца: у них нет предела насыщения. Постройка флотов сама по себе уже в состоянии довести любую страну до банкротства. Что же, в таком случае, сказать о России, которая живет одними займами? И в то время, как затраты Англии или Германии на их военный флот в некоторой степени вознаграждаются развитием их торгового оборота, — Россия в этом отношении знает одни расходы не имеет никаких доходов от своей колониальной торговли. Итак, займы и опять займы! Без займов царизму придется увидеть свой флот и свою армию значительно уступающими боевым силам других государств, и Россия так же мало будет в состоянии вести войну с какой-либо современной военной державой, как мало в состоянии это делать Турция или Китай. Понятно ли теперь, почему, царь так жалобно пел о необходимости мира? Так как у него нет денег, чтобы покрывать все возрастающие расходы на армию и флот, то он доброжелательно предлагал другим государствам приостановить свои вооружения. Поэтому царь в своей внешней политике не может идти назад. Он должен идти вперед, или все сразу рухнет.

«Наконец, еще один момент — политика абсолютизма, по самой природе своей, исключительна. Она не считается с чужими интересами, с историческим развитием и знает одну только силу — кулак. Подобно тому, как в своей собственной стране русский абсолютизм игнорирует кричащие факты ее поступательного развития, насильственно затыкает каждую скважину и таким образом толкает народ на путь революции, точно так же, закрыв Японии все пути к развитию ее внешних сношений, он толкает ее на путь войны».

 

Это было написано больше чем за два месяца до начала военных действий. А общие идеи этой статьи, взгляд на мировые отношения капиталистических стран явились результатом моих наблюдений над ходом событий в течение моей многолетней публицистической деятельности в рядах немецкой социал-демократии. Я их впервые высказал в своих статьях о Китайско-японской войне в 1895 году в Leipziger Volkszeitung, затем в многочисленных статьях о Восточном вопросе, об Американо-испанской войне, об оккупации Маньчжурии, о франко-русских отношениях, о торговой политике Англии etc. etc. в Sachsische Arbeiter Zeitung в Дрездене, в Neue Zeit и в издаваемой мною социал-демократической корреспонденции Aus der Weltpolotik. Упоминаю об этом, чтобы показать, что это не спекулятивные рассуждения a posteriori, а обобщения и выводы, до сих пор находившие себе подтверждение в следовавших за ними событиях.

Что касается интересов Японии, приведших к войне, то они даны ее положением капиталистического государства Восточной Азии. С тех пор как Япония стала современной индустриальной страной, в ней образовалось перенаселение и перепроизводство. Капиталистическая революция, которую она сама проделала, заставляет ее революционизировать мир вокруг себя. Как Англия переделала на капиталистический лад производство в странах европейского континента, так Япония имеет своей миссией снабдить Восточную Азию дарами капиталистической культуры, каковы: фабрики, банки, утонченное мошенничество, проституция, железные дороги, военный флот, английская болезнь и пролетаризация масс. Если ей это не удастся, то рухнет ее собственное капиталистическое благополучие, а вернуться снова к порядкам своего докапиталистического времени, она уже будете не в состояния. Китайский вопрос, таким образом, стал для Японии вопросом ее собственного существования.

Война между Японией и Россией надорвала и без того еле еще державшуюся связь политических отношений капиталистических государств. Политическое равновесие капиталистического мира нарушено, и вряд ли его удастся восстановить без дальнейших войн. Больше всего затронуты интересы Англии. Победа России над Японией отдала бы Китай в полное распоряжение царского правительства. Влияние Англии в Восточной Азии было бы совершенно парализовано. Понятно также, что Россия, упрочившись в Пекине, всего менее имела бы оснований отказаться от своей наступательной политики в Центральной Азии. Конфликт с Англией, следовательно, был бы только отсрочен до момента, для Англии, благодаря росту могущества России, менее благоприятного. Вот почему Англия уже теперь начала агрессивную политику, послав военную экспедицию в Тибет и побудив Японию к войне. В то же время Германия, основавшаяся в Киао-Чоу, горит нетерпением расширить свои азиатские владения. Колониальные планы на Дальнем Востоке имеют также Соединенные Штаты. Упомянем еще Австрию, Италию, Бельгию, военный эскадры которых тут же снуют, готовясь урвать и себе кусочек при общем дележе. Колониальная политика Франции до сих пор была очень несчастлива: французы истратили на свои колонии миллиарды без видимой пользы для промышленности страны. Общая борьба из-за колоний в Китае подняла также и во французской буржуазии надежду поправить свои колониальные дела на счет империи богдыхана. Действует тут также старый конфликт с Англией из-за Египта, наконец и связь с Россией и перемена, происшедшая в силу этого с идеей реванша. Это, впрочем, интересный вопрос которого мы еще, может быть, коснемся в другой связи. В то же время связанность России в Восточной войне делает более возможной развязку национальных конфликтов Балканского полуострова, что заставляет Австрию серьезно готовиться к вмешательству. Итак, одно тянется за другим, и все здание трещит и рушится.

Война началась из-за Маньчжурии и Кореи, она уже теперь перешла к спору о гегемонии в Восточной Азии, она разрастется в вопрос о мировом положении царской России и завершится перемещением политического равновесия всего мира.

Первым ее последствием будет падение русского самодержавия. Об этом в следующей статье.

Парвус.


II. Падение самодержавия.

«Искра» № 61, 5 марта 1904 г.

Самодержавие поставлено в необходимость защищать свое мировое положение. Самодержавная Россия борется за свое место среди держав. Вся ее внешняя политика поставлена на карту. Могущество и величие царя, мировые планы, успехи прошлого и задача будущего, все, чем самодержавие жило и чего ради оно подчинило себе и собирало в своих руках все силы страны, все, что давало исторический смысл этой политической нелепице, подвергнуто риску, над всем этим поставлен вопрос: быть или не быть?

Не надо забывать, что самодержавие имеет свое собственное политическое содержание. Конечно, оно экономически является представителем имущих классов, но политически оно старается их подчинить себе. Оно самую капиталистическую эксплуатацию делает орудием для достижения своих политических целей. Буржуазный либерализм, закрывающий глаза перед классовым характером государства, видит в самодержавии только власть чиновничества. Больно уж просто! Чиновничий произвол существует и в Китае, и в Персии, и в Турции, не только в России. Россия, правда, была на пути к тому, чтобы стать азиатской деспотией. Она даже огораживала себя китайской стеной. Чтобы убедиться в этом, достаточно бросить взгляд на линии крепостей московского государства, построенные, между прочим, как и Китайская стена, против набегов кочующих монголов. Тенденция к замкнутости была настолько велика, что еще несколько столетий спустя частоколы, воздвигнутые против татар, снова могли воскреснуть в идеологии русских самобытников. Но никакими рвами и валами не могли оградить Россию от влияния Западной Европы. Дело тут было не столько в культурном воздействии, сколько в беспрерывной опасности для самостоятельности России со стороны королевства Польского и прилегающих государств. Это привело самодержавие к агрессивной внешней политике и заставило вместе с тем приспособлять армию к развитию военной организации Запада. Так создался русский государственный порядок: абсолютизм на азиатский манер, поддерживаемый армией на образец европейский. Абсолютизм завоевательный, стремящийся весь мир подчинить себе и перекроить по своему, в отличие от самодовлеющего жесткого деспотизма Китая, который только требует, чтобы его оставили в покое. Поэтому русское самодержавие, в свою очередь, грозит беспрерывной опасностью политическому развитию Западной Европы, в исторических судьбах которой оно уже сыграло столь жестокую роль. Поэтому-то с ним так трудно справиться: можно ослабить орду чиновников, но не так-то легко парализовать военную организацию, перенятую самодержавием от развитых капиталистических государств. Мало того, своей завоевательной политикой самодержавию даже удалось создать подобие национальной идеи: под знаменем зашиты и расширения могущества России, царское правительство до сих пор еще всегда собирало вокруг себя все политически реагирующие слои населения и даже весь народ. В мирное время, с этой точки зрения, содержание войска и флота получило смысл и оправдание в глазах общества. В настоящий момент также, на что «Искра» неоднократно указывала, одной из причин войны нужно признать стремление правительства посредством подъема военного патриотизма заглушить оппозиционное настроение общества и придушить революционную энергию народных масс. Отнимите у самодержавия его агрессивную внешнюю политику, и его военная энергия падет, войско перестанет верить в самого себя и государство, неудержимо разлагаясь, пойдет по пути Турции. Вот почему самодержавие, защищая свое мировое господство, борется за самое свое существование.

Война разгорелась и неудержимо влечет за собой все новые и более сложные последствия. Уже самый факт войны показал, что царское правительство оказалось бессильным остановить ход событий, вызванных им же самим. Так проявляется историческая необходимость: она рвет и уносит, как бурный порыв ветра тонкую паутинку, все хитросплетения политиков и оголяет объективный процесс исторического развития; стихийные силы, работавшие в глубине, выступают наружу, и правительства, мнившие себя вершителями судеб народов, мечутся беспомощно, тщетно отыскивая точку опоры в разразившемся урагане элементарных политических сил, и становятся их игрушкой. Царское правительство с необыкновенной дипломатической ловкостью улавливало каждый момент, представлявший какие-либо выгоды его внешней политике. но оно никогда не было способно заглядывать далеко вперед и вот, подвигаясь вперед от успеха к успеху, оно неожиданно достигло такого пункта, когда всякий дальнейший шаг грозить разорвать всю длинную цепь прежних успехов и всего того, что с ними было связано. Правительство, быть может и не решилось бы сделать этот чреватый рискованными последствиями шаг, но было уже поздно: его толкал вперед тот самый ход событий, руководителем которого оно себя считало — так горные массы, тронувшись с места, неудержимо с возрастающей быстротой катятся вперед, разрушая и увлекая за собой все на пути своем. Война началась, и каков бы ни был исход ей, история оставит за собой среди массы развалин рухнувший трон царя-самодержца.

Частичная развязка настоящей войны всего менее мыслима. Уступить Маньчжурию царское правительство не может. Оно захватило эту страну хитростью и вероломством, а получить ее обратно, уступив теперь, оно смогло бы только военной силой. Но вести войну пришлось бы уже не против беззащитного Китая, а против Японии, которая не преминула бы позаботиться и об укреплениях, и о военных силах.

Отстранив Россию, Япония получит гегемонию в Восточной Азии. В этом цель и смысл ее агрессивной политики. Только ввиду этой задачи она решилась на войну, в которой рискует всем своим политическим и экономическим развитием. Насколько верен ее расчет, видно из того, что авторитет ее в Китае, по всем сведениям, уже сейчас чрезвычайно усилился. Рядом с этим идет подъем национального чувства монголов. Первые преобразования, которые Япония введет в Маньчжурии, Корее и Китае, несомненно выразятся в реорганизации войска на европейский образец, постройке стратегических и торговых железных дорог и т. п. И эта политика Японии опять-таки не просто продукт политических соображений японского правительства, а результат исторического развития. Япония только является историческим завершителем революционной работы европейского капитала в Восточной Азии. Те же силы, которые создали в Японии капиталистическое государство, создали по всей береговой полосе Китая торгово-промышленные центры, пробрались по течению рек в глубину страны, подточили весь экономический и политически уклад Срединной империи подготовили ее к восприятию военной культуры капитализма. Идея объединения монгольской расы на капиталистических основах отнюдь не утопия, она историческая действительность, которая сильно отразится на исторических судьбах европейского капитализма.

Итак, если самодержавие упустит теперь Маньчжурию, оно потеряет ее навсегда. Но, потеряв Маньчжурию, оно теряет свои новые порты, и выход к Тихому океану в широтах, удобных для мореплавания, ему опять закрыт. Если бы оно даже сохранило за собой Маньчжурскую железную дорогу, то уж без всякого сомнения этот железный путь, при изменившихся политических условиях, не мог бы больше служить военным планам царского правительства, а сохранил бы только еще торговое значение. Стратегически, наоборот, он послужил бы на пользу Японии и Китаю. Но и в торговом отношении железная дорога, проходящая по чужой земле, должна была бы получить широко интернациональный характер. В результате, она не столько служила бы вывозу московских мануфактур, сколько ввозу иностранных, в значительной мере японских товаров в Сибирь. А это, хотя и дало бы сильный толчок промышленному развитию Сибири, отнюдь не входит в политические планы русского самодержавия. Отступление перед Японией, следовательно, означает полное фиаско политики самодержавия на Дальнем Востоке. Все, что было потрачено на железную дорогу, порты, военный флот, пропадает даром, идет на пользу Японии и Китая. Престиж правительства падает в глазах Китая и в глазах иностранных держав, Россия вычеркивается из списка держав. имеющих право вмешательства в политическую жизнь Восточной Азии.

Вот почему царское правительство со своей стороны поставило себе целью уничтожить военное могущество Японии. Однако, это, в свою очередь, повело бы к полному перераспределению соотношения политических сил на Востоке. Уничтожение противовеса Японии выдвинуло бы против России Англию. По всей вероятности, последняя даже не стала бы ждать полного поражения Японии и заблаговременно вмешалась бы в борьбу, чтобы быть в состоянии воспользоваться стратегическим положением и военными силами японского государства. Я уже указал в прошлой статье, как после Крымской кампании создались еще новые узлы конфликтов между царской Россией и Англией, а отношения между ними на Востоке, и в Центральной Азии обострились почти до кризиса. Далее, если гегемония Японии ведет к объединению монголов, то гегемония русского самодержавия на Востоке ведет к дележу Китая. Не подлежит сомнению, что Россия, упрочившись победоносной войной в Маньчжурии, не остановится перед Пекином. В интересах держав предупредить дальнейшую завоевательную политику России. Она, поэтому, воспользуется моментом хотя бы временного ослабления после войны, чтобы расширить и обеспечить за собой свои «сферы колониальных интересов» в Китае. Этим, между прочим, объясняется дружественный России нейтралитет Германии. Вильгельм II собирается повторить в провинции Шантунг то же самое, что царское правительство сделало в Маньчжурии, а победы России ему только проложили бы путь к этой цели. Но с юга ту же завоевательную политику ведет Франция, а Англия заинтересована и на юге, и на севере, и в центре; к тому же и Соединенные Штаты, давно стремящиеся упрочить за собой торговый рынок тихоокеанских стран — этой цели, между прочим, служить также прорытие Панамского канала — разумеется, не захотят остаться в стороне при общем дележе добычи. Очень сомнительно, чтобы конкурирующие державы при распределении своих колониальных владений могли поладить между собой без военных столкновений — уж не гонор» о том, что война между Россией и Англией может повлечь за собой, в силу договора, вмешательство Франции. Но если бы даже у самодержавия хватило сил победить Японию, то не может у него их хватить на то, чтобы бороться с Англией и пережить мировую войну, которая потребовала бы крайнего напряжения всех национальных сил России.

На самом деле, ход военных событий принял совершенно другой оборот. О скорой победе над Японией не может быть и речи. Война во всяком случае затянется и истощит силы самодержавия.

Все европейские военные критики согласны в том, что удар, нанесенный Японией русскому флоту, совершенно парализовал его деятельность. Это сразу определило ход военных действий, совершенно неожиданный для царского правительство. Назначение русского флота было — по возможности отрезать Японию от материка, блокировать японские гавани, всячески беспокоить врага, мешая его высадкам и разрывая сообщение между армией и страной. Но после понесенных потерь русский флот слишком слаб, чтобы противостоять японскому, он не решается выйти в открытое море и остается в бездействии в Порт-Артуре, где он совершенно не нужен — военной наукой давно установлено, что берега хорошо укрепленной военной гавани защищают себя сами. Попытки освободить флот присылкой подкреплений кончились неудачей, так как, не имея угольных станций по пути, царское правительство не в состоянии даже доставить корабли на место действия. Суть, значит, не только в том, что три броненосца повреждены, — вся многолетняя работа над сооружением тихоокеанского флота пропала даром, Япония сразу обеспечила за собой господство на море. И действительно, Япония без всяких помех производит десанты своих войск и вместо того, чтобы тратить силы на защиту своих военных транспортов и своих гаваней, перехватывает идущие из Америки транспорты консервов для русской армии, блокирует Порт-Артур и находится на пути к тому, чтобы отрезать его с суши от центра русской армии. Польза изменившегося положения для Японии так велика, что чрезвычайно осторожный и авторитетный военный сотрудник Frankfurter Zeitung решается заявить: «шансы Японии на победу ввиду этого увеличились наполовину; даже усиление военных сил Японии на 50 процентов не имело бы такой огромной важности для нее, как это полное господство на море».

Итак война затянется. Со времени Крымской кампании самодержавию не приходилось вести такой серьезной войны. Русско-турецкая война по степени напряжения сил останется далеко позади Население Турции уже тогда было почти наполовину меньше теперешней Японии. Коме того, турецкие полчища, конечно, нельзя сравнить с образцовой военной армией Японии. Наконец, война тогда велась в самой Европе, сообщения с театром военных действий были близки и удобны, недостатка в продовольственных средствах не было. Теперь же России приходится вести войну на краю Азии, при чрезвычайно затруднительных условиях.

Расстояние между центром страны и центром военных действий около 8,000 верст. Петербург почти одинаково отдален от Порт-Артура, как от Нью-Йорка, но сообщение его с Нью-Йорком гораздо более скорое и удобное, чем с Порт-Артуром. Говорят о том, что Россия граничит в Азии с Китаем, и забывают, что граница эта отделена от страны громадными пространствами малонаселенной Сибири. В транспортном отношении доставлять войска из центра России в Америку было бы несомненно легче, чем по сибирской железной дороге в Маньчжурию. Дорога эта одноколейная и построена, как известно, на скорую руку, вначале в расчете только на три пары поездов в день со скоростью не более 20 верст в час. Потом ее переделывали: легкие рельсы заменили тяжеловесными, а насыпи подняли — от этой подсыпки наполнились золотым порошком карманы строителей, но насколько удалось укрепить полотно железной дороги соответственно новым задачам, это еще только теперь должно сказаться на деле. Далее, вопрос очень сомнительный: удастся ли охранять маньчжурскую ветвь железной дороги от разрушения. Население восстало. Серошевский* еще несколько месяцев тому назад сообщал с пути о скоплении больших масс монголов подозрительного свойства вблизи железной дороги. О том же были известия английских и немецких корреспондентов. Полчища эти, разбросанные небольшими отрядами по всей линии, теперь по всем видимости оперируют под руководством японцев. Достаточно разрушить несколько верст дороги в разных местах, и русской армии придется подвигаться пешком через Маньчжурию. Затем, не мешает помнить, что дли подавления одного только восстания в Маньчжурии царскому правительству в свое время пришлось выставить 220,000 войска.

* Вацлав Серошевский (1858—1945) — российско-польский ссыльный и этнограф; занимался изучением якутов. — /И-R/

Война потребует крайнего напряжения всех сил государства: военных, административных, финансовых. В каком положении эти силы?

В России в мирное время миллион войска. Цифра внушительная. Но, ведь, Россия неимоверно велика, ее пограничная линия составляет около 70,000 верст, а самодержавие по всей линии границ государства создало беспрерывные политические трения. Ведь недаром же в мирное время почти половина всей армии сконцентрирована в военных округах Виленском и Варшавском, т. е. на западной границе! А если присчитать Одесский и Киевский военные округа, то окажется, что две трети армии необходимы для защиты западной и южной границ. Затем два корпуса в Петербургском округе, более 100,000 постоянного войска в средней Азии. Вот и вся почти армия! Это в мирное время, а в военное время всякое ослабление военных сил на Западе и Юге европейской России немедленно скажется на политике Австрии, Румынии и балканских государств. Македонское восстание и так обострило положение дел в Австрии — очевидно в расчете на Русско-японскую войну — открыто дебатируется в официозной прессе вопрос о военном вмешательстве в балканские дела, и можно даже сейчас предвидеть, что, если война затянется, то царскому правительству не только нельзя будет уменьшить свои войска на европейской границе, но придется еще их значительно увеличить. Мы видим, что правительство уже сейчас созывает запасных не только из Сибири, но и из Казанской, Пермской. Уфимской губерний. В скором времени придется тронуть центральные губернии.

У нас считают всей армии с запасными, кроме ополчения, три миллиона. Но, ведь, это в громадном числе просто массы крестьян, которые, в сравнении с возросшими требованиями современной войны, немногим лучше ратников ополчения, которых гнали к Севастополю. Народу в России всегда много было, народу много также в Китае, но народ еще не армия. У нас даже активная армия далеко не соответствует требованиям современного военного искусства. Нужен солдат интеллигентный, думающий. не теряющийся, когда он, — а главная борьба производится рассыпным строем, — предоставлен самому себе и не слышит за собой окрика начальства. В нашем же солдате начальство систематически убивает всякое душевное движение, его не развивают, а дрессируют и превращают в автомат без мысли и без воли, слушающийся только команды. Это военный раб. И раз только солдат оставил казарму и попал опять в деревню, с него скоро слетает вся муштровка. Повторительная служба немного улучшает дело.

Наш офицерский корпус состоит из недоучек, непригодных для всякой другой деятельности, требующей большого усилия ума и воли. Жизнь в провинции, в замкнутом кругу, окончательно стирает с них следы культуры. Между ними и солдатами не только классовая, но и сословная рознь. В их собственной среде, за отсутствием связывающих интеллектуальных интересов, пьянство является единственным объединяющим элементом. Даже национальную идею в ее историческом смысле они не в состоянии воспринять и заменяют ее мордобойством. Это не исключает того, что у нас может оказаться несколько толковых, сведущих генералов, но судьбу сражений, при современных условиях, решают не генералы, а низшие начальники и солдатская масса.

Беспорядки, господствующие в нашей армии, уже успели с достаточной яркостью проявить себя при столкновении в Порт-Артуре. Причина последнего поражения не только моментальная беспечность, сама по себе, конечно, характерная в последние минуты перед открытием военных действий. Дело в том, что в Порт-Артуре совершенно не были ориентированы относительно местонахождении японского флота. Даже еще несколько дней после сражения не могли понять, откуда он взялся, и делали самые невероятные предположения, вроде того, что японский флот, нарушив нейтралитет Англии, сделал Вей-Ха-Вей базисом своих операций. А на самом деле японская эскадра стояла у островов Эллиота совершенно вблизи Порт-Артура!

Японцы же, как оказывается, поразительно ориентированы и относительно Порт-Артура и вообще относительно всех наших стратегических пунктах в Сибири и Маньчжурии. Доказано, что они перед своей войной с Китаем послали в страну массу шпионов, которые, прикрываясь мирными профессиями. основательно исследовали ее военное положение. При открытии военных действий оказалось, что среди этих агентов были активные офицеры армии. То же самое они, очевидно, в течение многих лет проделывали в Маньчжурии. Расовая общность с туземным населением и полная недоступность языка для русских должны были им при этом сослужить громадную службу. А наше военное начальство как будто не знает даже самых обыкновенных данных о японской армии. Только этим, или же самым нелепым презрением к силам противника можно объяснить первоначальное предположение, что достаточно будет армии в двести, триста тысяч, чтобы справиться с японцами. В Японии, по официальным отчетам за 1900 год, было 640,000 войска — так как с тех пор набралось еще три годовых контингента резервистов, то приходится предположить, что она в военное время может поставить чуть ли не миллион войска. Освободившись от опасности со стороны русского флота, она большую часть своей армии может поставить в Маньчжурию. При этом она имеет туземное население за себя и при первых значительных победах на суше может рассчитывать на открытое содействие Китая. Не мешает также иметь в виду, что идея расовой борьбы воодушевляет прежде всего самое японскую армию и сплачивает офицеров и солдат в одно солидарное целое.

На административные порядки нашей армии пролили свет обнаруженные в Порт-Артуре растраты продовольственных запасов. Что творилось при постройке Сибирской железной дороги, от которой прежде всего зависит успех русской армии, достаточно известно. А все это, ведь, только частичная картинка обшей административной неурядицы в самодержавной России.

Может ли даже быть вопрос о том, что чиновничья администрация не будет в состоянии справиться с такими колоссальными задачами, какие ставит война всему управлению страны? Вспомним голодные годы. Уже тогда, хотя все сводилось к доставке определенного количества хлеба в голодные губернии, выявилась полная несостоятельность администрации. Отсутствие точного распределения функций между государственными учреждениями, конфликты агентов различных ведомств между собой, споры о компетенции, конфликты между земствами, губернскими, уездными, и министерствами, центральная власть, которая произвольно вламывается повсюду, специальные агенты, внезапно врывающиеся в губернии и переворачивающие все вверх дном, полная нераспорядительность, суетливая, крикливая торопливость и беспрерывное запаздывание — в результате неимоверная путаница, уйма затраченных денег и полная беспомощность нуждающихся в помощи. Наскоро организованные комитеты интеллигентной молодежи лучше справлялись с задачами, которые они себе ставили, чем правительственный административный аппарат. Что же будет теперь, когда приходится мобилизовать во всех концах России, собирать на всем протяжении громадной империи запасных, снаряжать их, распределять по частям войск, концентрировать на отправных пунктах, перевозить сотни тысяч войска за тысячи верст на театр военных действий, заботиться о продовольствии армии, о доставке военных средств, о раненных и больных, вместе с тем, не упускать из виду общего управления страны — и все это под страшными ударами кровопролитной войны?! Нетрудно предвидеть, что ряд поражений совершенно расстроит административный механизм самодержавия.

Наконец, финансовые средства. Русско-турецкая война обошлась России в 1075 миллионов рублей. Настоящая война оставит эту цифру далеко позади. Нужны займы, немедленно и сразу в громадных суммах. Но кредит царского правительства проделал ту же эволюцию, что и его внутренняя политика: подымался, падал, снова подымался и достиг кульминационного пункта, чтобы разразиться кризисом. Лондонская биржа закрыта для русских займов уже с шестидесятых годов. Центром для царских займов стала Германия. Но к восьмидесятым годам и германский кредит начал иссякать. В 1887 г. ему был положен окончательный предел, когда имперский германский банк отказался принимать под залоги русские государственный бумаги. Это было время самого сильного упадка кредита и заодно политического влияния самодержавия, то время, когда ничтожная Болгария под управлением Стамбулова могла с успехом противостоять политике царского правительства. Русские кредитные билеты потеряли свой курс, а русская дипломатия потеряла свой кредит. Тут началось любезничанье с Францией, которая раскрыла царю-самодержцу душу французской буржуазии — кошельки мелких капиталистов. Потянулся золотой поток из Франции. Французы подсчитывают, что они дали России около семи миллиардов франков взаймы. Точного учета не может быть, но названная сумма, наверное, остается еще позади действительности, так как французы не только почти целиком покрыли новые займы, но еще — при консолидации займов — скупили старые долги самодержавия. Французский кредит должен был иссякнуть уже ввиду тех огромных размеров, которые он принял. А тут еще наступил промышленный кризис. Французы потеряли массу денег на акциях русских промышленных предприятий. И вот трудно стало делать во Франции займы. Однако, благодаря прежним французским займам и в связи с этим — новому подъему во внешней политике царского правительства, поднялся и его кредит вообще. Поэтому, удалось заключить заем в Германии. Но новый германский кредит России, явившись рефлексом кредита французского, остается, в особенности тогда, когда речь идет о столь больших и рискованных займах, как военные, в полной от него зависимости. Попытки правительства заключить заем перед войной окончились полной неудачей. Если бы война началась русскими победами, то первый военный заем, может быть, еще был бы возможен. Но случилось как раз наоборот, и это сделало заем впредь до дальнейшего неосуществимым. Удар, нанесенный японскими победами русскому самодержавию на бирже, еще гибельнее дли него, чем потеря морской военной кампании. Теперь европейская биржа требует от царя побед, настоящих, кровопролитных, решительных — без этого она не дает денег. Только еще морем крови может самодержавие купить миллионы золота. А. между тем, и для побед нужны прежде всего деньги.

В то же время война расстраивает все торговые и промышленные дела, а следствием этого является уменьшение доходов казны и невозможность выполнить бюджет, даже независимо от военных расходов. Купцы во Владивостоке первые прекратили платежи. Это отразилось на Одессе, Москве, Варшаве. Русские торговые сношения с Тихим океаном вообще сведены на нет. По сведениям из Кенигсберга, уже сейчас произошло сильное уменьшение хлебного вывоза России. Цены на хлеб в портах сильно поднялись. Берлинские банки сократили кредит варшавским фабрикантам — в силу этого последние сократили производство. Но, ведь, это только еще начало начал. И то же самое скоро скажется к в сношениях с Лондоном, Парижем, Брюсселем. Индустриальное развитие России связало ее тысячами нитей с промышленными центрами Европы и сделало ее очень чувствительной ко всем движениям капиталистического рынка. Повышение вексельного дисконта, сокращение кредита, уменьшение цифр ввоза и вывоза — все это ведет к банкротствам и безработице, причем крах в одном месте влечет за собой ломку в других местах. Мужику тоже, конечно, не станет легче от войны. Помещики заработают, конечно, отчасти на казенных поставках хлеба, но и на них должен отразиться общий промышленный кризис.

Правительство, чтобы добыть хоть несколько денег на военные расходы, приостанавливает работы по постройке железных дорог. В бюджете на этот счет предполагалось 200 миллионов рублей — почти целиком на дороги, постройка которых уже близится к концу. Этот внезапный перерыв работ, с которыми связаны железо-делательное, машинное и еще много других отраслей производства, не преминет усилить и расширить промышленный кризис.

Кроме того, правительство стало сокращать платежи золотом и выпустило на 50 миллионов бумажных денег. И вот из Маньчжурии уже сообщают, что курс рубля упал. Но 50 миллионов это только капля в море. С горечью вспоминают времена, когда бумажек можно было выпускать (так как обязательного размена на золото не существовало), сколько угодно. Волей или неволей, с золотой валютой придется распроститься. Рубль упадет до марки или франка. Последствием будет подъем цен товаров, следовательно, еще большая нужда в деньгах. Кредит окончательно упадет, заграничная торговля прекратится, промышленная деятельность всей страны будет совершенно парализована. Мужицкая Россия могла кое-как существовать и при беспорядочной монетной системе. Но введение золотой валюты стало необходимостью с развитием фабричного производства, интернациональной торговли и финансовых связей России. Назад пути отрезаны. Уничтожение обязательного размена на золото равносильно объявлению финансового банкротства.

Расстройство войска, административные неурядицы и хищничество, безденежье, финансовое банкротство, промышленный кризис — все это не может не отразиться на военных действиях царской армии. А новые поражения или даже только продолжительное отступление, доказывающее слабость, не только умножат и усилят военное, административное, экономическое расстройство государства, деморализуют армию, нагонят страх на общество и приведут в негодование народ, они, кроме того, приведут к новым политическим осложнениям. Заявление английского правительства в палате общин, что до Тибета никому нет дела, кроме Англии, ясно показывает направление его политики в Средней Азии. Тибетский Лама до сих пор еще твердо убежден в могуществе царя и не верит сообщениям о поражений русского флота. В конце концов, факты убедят и его, и тогда отношение его к России настолько же радикально изменится, насколько теперь безгранично его доверие к царю. Азиаты не хуже европейцев понимают, что в политике все сводится к силе. Чем безуспешнее для России восточная война, тем агрессивнее станет политика Англии в Тибете, в Афганистане, в Персии, в Малой Азии. Германское правительство, как я уже упомянул, надеется на русские победы, чтобы обеспечить за собой провинцию Шантунг. Но Вильгельм II отнюдь не заклялся ограничить политику колониальных захватов Китаем. Германия уже создала себе интересы в Малой Азии. Заодно с Россией она готова делить Восток, при ослаблении России она не прочь разделить и Запад Азии. Все зависит от обстоятельств. И если самодержавию уж очень круто придется, то нетрудно вспомнить и родство с балтийскими немцами. В особенности, если Австрия воспользуется кризисом на Балканском полуострове, что опять-таки очень вероятно при неблагоприятном ходе восточной войны для России. В таком случае Германии может показаться очень заманчивым компенсировать нарушенное равновесие политических сил за счет России. Ведь Ост-зейские провинции для Германии — это новая Эльзас-Лотарингия.

Война неудержимо гонит вперед к политическому банкротству Россию. Каждый день безуспешной войны приводит к новым затруднениям и осложнениям. Каждое поражение царских войск в Восточной Азии обостряет опасность войны и на Западе, и на Юге, и в Средней Азии. Ослабление военных сил в Азии требует усиления войск на европейской границе. Каждое новое поражение создает новых врагов в превращает дружественный нейтралитет государств в враждебный. Каждое новое поражение на поле битвы сугубо отражается на рынке капиталов, где, покуда существует капиталистическое общество, в конечном счете решаются судьбы войн, и превращает государственный кредит в государственный долг, немилосердно предъявляемый биржей к востребованию.

Выход из того позорного положения, в которое царское правительство вогнало Россию, возможен только при условии ликвидации самодержавия. Только революция в состоянии поднять национальные силы страны. Она создаст новый порядок и новое войско и заменит мордобойный патриотизм национальным воодушевлением. Русской революции не страшны внешние враги, как не страшны они были Великой Французской Революции. Суд истории совершается над русским самодержавием. Оно рушится, потому что оно пыталось военной силой покорить себе не только интеллигенцию, но и всемирные законы общественного развития. Военное могущество капиталистических стран явилось результатом экономического в политического развития этих стран. Самодержавие хотело воссоздать в России военные силы Запада, но при этом сохранить старый политический порядок. Покуда основой экономического уклада Западной Европы было земледелие, это было возможно, несмотря на различие общественных форм. Но положение изменилось, когда с развитием капиталистической индустрии изменился весь общественный и культурный уклад Западной Европы, создалось парламентское государство, создалась армия на основах всеобщей воинской повинности и военное дело было подвергнуто революционному развитию капиталистического производства. Самодержавие впервые почувствовало происшедшую перемену в 1812 году. Военная тактика, созданная французской революцией, дала Наполеону I возможность дойти до Москвы. Победила не русская армия, а русская отсталость — бездорожье, недостаток в съестных припасах, да русские морозы. Прошло еще 40 лет политического развития Европы, а в России все оставалось по старому. Противоречие между русским самодержавием и политическими, равно как и экономическими требованиями военного развития соответствующего строю капиталистических стран, привело к катастрофе Крымской войны. Историческое развитие, перед которым самодержавие закрывало глаза, отразилось на нем страшными ударами потерянной войны. Это внушило революционную энергию даже царскому правительству. Крымская кампания показала, что новая военная техника требует нового человеческого материала для армии, что крепостной холоп для нее не годится. Она показала, что громадные армии на европейский образец требуют также европейских средств сообщения, т. е. железных дорог; что для того, чтобы пользоваться такими армиями, необходимо государственное устройство, гораздо более сложное, чем русская централизованная кабальная система, носящая название государственного строя; наконец, что войны с капиталистическими странами требуют финансовых средств. которые могут быть добыты только при капиталистическом способе производства. И самодержавие принуждено было произвести реформы во всех этих областях.

Реформы 1860-х годов были только жалкой карикатурой тех коренных политических преобразований, который стали для России исторической необходимостью. Самодержавие не решалось идти дальше: во-первых, потому что оно было еще слишком тесно связано с крепостническим дворянством, во-вторых, потому что еще свежо было в памяти революционное прошлое капитализма и правительства смешивали господство буржуазии с господством народа, с демократией.

Опять прошло 40 лет. В России развилась капиталистическая индустрия. В то же время капитализм на Западе стал реакционным. Он уже не свергает больше монарших тронов, а наоборот, заботится о централизации и усилении правительственной власти. Самодержавие уже не боится капиталистического развития, но у него явилась идея подчинить его себе. Оно насаждает индустрию в интересах фиска. Витте возвел это в систему: дать капитализму широкую возможность выжимать прибавочную стоимость из рабочих, а выжатую прибавочную стоимость экспроприировать в пользу казны. Вышло, однако, наоборот: не столько казна получила от русских капиталистов, сколько русские капиталисты от казны, для которой западноевропейская биржа служила неиссякаемым золотым источником. А так как самодержавие игнорировало политические условия капиталистического развития и, наоборот, боясь нового, выдвинувшегося на политическую арену капиталистической Европы социально революционного класса, вместо политических реформ усиливало реакцию, то развитие капитализма в России шло туго, медленно и беспорядочно. Создавалась индустрия, но самодержавие мешало тому, чтобы создалось индустриальное государство.

И вот теперь опять настал момент перелома, когда история по отношению к самодержавию, не понимающему политических доводов, употребляет доводы, ему доступные — военные поражения.

Опять, как в Крымскую кампанию на сцену выступает противоречие между военными условиями и социальным материалом русской армии. Оказывается, что для успешного ведения современной войны наряду с бездымным порохом и скорострельными пушками не менее того необходимы народные школы политическая свобода, создающая толкового, вдумчивого, самостоятельного солдата. Опять противоречие между колоссально разросшимися требованиями передвижения войск, управления армией и страной во время войны и административной отсталостью русского государства. Опять противоречие между финансовыми требованиями войны а финансовыми средствами страны. Иностранными займами самодержавие создало свою военную силу, — но именно потому война превращает его военное могущество в фикцию, так как страна, по своему экономическому и политическому развитию, оказывается не в силах оплачивать военных издержек громадной армии, созданной на чужие средства. Европейская биржа оплачивала военные вооружения самодержавной России — и вот теперь от европейской биржи зависит судьба русской армии.

История, ликвидируя самодержавие, создала ему надлежащего противника.

Япония в борьбе против самодержавия, помимо своего географического положения, имеет еще и другие преимуществ перед капиталистическими государствами западной Европы.

Япония, без исторической критики, перенесла капиталистический строй в свою страну. Неверно, однако, будто она обезьянничает. Она считается со своими национальными особенностями и применяет к ним как производство, так и военную технику. Но она воспринимает капитализм, как наиболее совершенный общественный строй. В отличие от русского самодержавия, она перенесла его целиком: и экономический. и политический, и военный порядок. Перенесла сознательно, пользуясь разраставшимися государственными силами для наибольшая насаждения капиталистической культуры. Поэтому она в короткое время достигла громадных успехов и создала не только индустрию, но и действительное капиталистическое государство. Та же историческая некритичность, в связи с достигнутыми успехами, создает в ней национальное воодушевление, подобное тому, которое характеризовало европейскую буржуазию в ее революционный период. Отсюда вытекает также воинственное настроение страны.

Замечу, кстати, что блестящие успехи Японии в прививке капитализма к экономическим формам, ему совершенно чуждым, являются историческим доказательством в пользу того, до какой степени возможно ускорить ход социальной революции, пользуясь государственной властью. Чтобы не впасть в слишком поспешные выводы, не мешает, однако же, помнить, что капиталистическая революция Японии произошла в среде мирового капитализма.

Только молодая капиталистическая страна могла решится нанести решительный удар самодержавной России — буржуазия Западной Европы, наоборот, полная страха, старается сохранить политический status quo со всеми его несовершенствами, недоконченностью, раздробленностью, национальными и государственными промежуточными формами, так как боится, чтои нарушение политического равновесия Европы поведет к катастрофам, могущим завершиться социальной революцией.

Наконец, Япония, как я уже упоминал, в борьбе против царской России является выразителем мирового процесса создающего в Тихом Океане новую группу капиталистических стран.

Самодержавие, борясь за свое существование, борется против исторической необходимости: стремясь парализовать политику Японии, оно борется против мировых законов капиталистического развития.

С одной стороны исторический процесс с его законами развития производства, общественных форм, политического устройства, культуры — а с другой самодержавие. опирающееся на войско, дезорганизованное и беспомощное, потому что самодержавие хотело устроить военное государство на европейский манер, но без тех политических форм, которые неизбежно сопутствуют ему в Европе. Каков будет исход столкновения, не может подлежать сомнению.

Парвус.

«Искра» № 61, 5 марта 1904 г.


После долгого перерыва, 1 декабря Парвус возобновил свой анализ. Война еще не кончилась, поражение российского Балтийского флота при Цусиме (14-15 мая 1905 г.) было еще впереди, но смелая мысль Парвуса уже указывала читателю масштабы поражения России и изменений в силовом соотношении мировых держав.

— Искра-Research.


«Искра» № 79, 1 декабря 1904 г., стр. 2.

III. Девять месяцев войны.

Самодержавие вступило в период своей политической агонии. Оно страшно еще в своих предсмертных судорогах, но дни его сочтены.

Самодержавие падет. Вот несомненный результат войны. Война может затянуться, неизвестен ее конечный исход, но одно несомненно: она в конец подкопала политические устои царской России.

Девять месяцев тому назад, в начале войны, я писал, «война неудержимо гонит вперед к политическому банкротству России». Каково же положение царской России в настоящий момент, после девяти месяцев войны?

Самодержавие начало войну в момент своего наивысшего влияния во всемирной политике. Европа боялась России. Европа была настолько убеждена в могуществе царской России, что не могла даже допустить мысли о нападении на Россию, со стороны ли Японии, или со стороны другого какого-либо государства. Европейские правительства верили еще в силу России даже тогда, когда уже стала очевидной ее неподготовленность к войне. Но удар следовал за ударом. Война показала полную военную беспомощность России. Медленно, колеблясь, волнообразными движениями, увеличивая свой скептицизм после каждого русского поражения, но вместе с тем легко возбуждаясь и отдаваясь иллюзиям при каждом новом военном плане русской армии, чтобы тем более жестоко разочароваться при новой неудаче, — общественное мнение Западной Европы наконец совершило решительный поворот в своем отношении к России. Вместе с тем, сталь изменяться характер политических отношений держав к России. Оказалось, что военное могущество России, с которым они так считались в своих политических планах, было фикцией. Их пугал фантом. Призрак задерживал их на пути преследования своих политических целей. Оказалось, что одна из величин, устанавливавших равновесие Европы и всего мира, была величиной дутой. И если эту величину исключить, создастся совершенно новое соотношение сил. И сообразно с этим видоизменяется политика европейских держав.

Государства, дружественные России — Германия и Франция, переходят от доброжелательного к осторожному нейтралитету. Нейтралитет с опаской, как бы не втянуться самому в борьбу. Это в особенности ясно видно на примере Франции.

Правящие круги Франции со смешанными чувствами встретили русско-японскую войну. Буржуазная Франция имела в России политическую опору. Это — основа франко-русской дружбы. Вначале предполагалось при помощи России возвратить Франции Эльзас-Лотарингию. Вскоре убедились, однако, что на агрессивную политику России против Германии нечего рассчитывать. Тогда возникла идея защиты Франции от нового нападения со стороны Германии. Это была фикция, так как Германии нечего больше отвоевывать у французов. Произошла новая диверсия, под сильным влиянием русской дипломатии. Франко-русскому союзу было дано направление против Англии. Французская буржуазия стала мечтать о том, чтобы при помощи России, расширить на счет Англии, свои колониальные владения и, вообще, упрочить свое колониальное влияние. Но при первом же колониальном столкновении Франции с Англией — случай в Фашоде — Россия коварно изменила своему союзнику, не оказав ему никакой поддержки. С тех пор франко-русский союз потерял свое конкретное политическое содержание. Остается одна общая идея, что Франция не одна, что у нее есть союзник, идее без реального политического содержания, которою националисты стараются раздуть потухающий огонек нахального, и в тоже время Трусливого шовинизма буржуазии. Вместе с тем падает значение франко-русского союза во внутренней политике Франции. Вначале ото был рычаг, при помощи которого сбрасывали министров и достигали министерской власти. Потом этот союз стал мячиком в игре парламентских партий при выборах. К тому же времени настал торговый кризис в России, который обрушился сильными потерями на французских владельцах русских ценностей. При таких условиях разразилась русско-японская война. Франция ждала русских побед. Эти победы раскрыли бы перед ней перспективы расширения своих колониальных владений. Цель, для которой при случае можно было бы даже кой чем рискнуть. Победы русского оружия подняли бы воинственный дух Франции, и гордая своим могучим «союзником» шовинистическая буржуазия могла бы вовлечь страну в военные авантюры. Эту опасность предвидели французские социалистические партии, которые поэтому с самого начала войны подняли агитацию против вмешательства Франции, причем радикальное крыло их — гедисты и бланкисты, заявили, что на объявление войны со стороны французского правительства они ответят восстанием рабочих. Но дело приняло совершенно другой оборот. С каждым ударом, наносимым русской армии японцами, падали шансы французского шовинизма и трезвенное настроение все больше охватывало умы. И вот результат: могучий союзник, на которого французская буржуазия надеялась, оказался сам беспомощен. Франко-русский союз, вместо того, чтобы обеспечить безопасность страны, грозит ей мировой войной. Миллиардами, отданными взаймы царскому правительству, французская нация только достигла того, что теперь она же оказывается обязанной проливать свою кровь за русского царя. Франко-русский договор, недавно еще вздувавший национальные чувства французской буржуазии, навис теперь камнем на ее шее. Она теперь охотно избавилась бы от него, если бы была возможность. Это неосуществимо. Но что вполне возможно, это — в критическом случае под каким-нибудь предлогом уклониться от исполнения договора. Так оно и будет. Чем затруднительнее положение царского правительства, тем меньше оно может рассчитывать на поддержку Франции. Пример на лицо! В первые дни столкновения из-за потопленных Рождественским рыбачьих лодок, когда казалось Англия готова была открыть против России военные действия, французская печать решительно стала на сторону Англии. Она заговорила об общих интересах европейских держав в защите мирного торгового мореходства, о том, что нужно добиться гарантий, делающих повторение таких случаев невозможным и т. и. Когда же острый кризис прошел, французские газеты сразу переменили тон, стали подыскивать аргументы в пользу ополоумевших от страха русских адмиралов и полемизировать против английских газет. Связь ясна: Франция поддерживает Россию только до тех пор, пока это ни к чему не обязывает, но в момент опасности ее сочувствие России исчезает и дружественный нейтралитет грозит даже превратиться в явно враждебный.

Германская буржуазия связана очень значительными торговыми интересами с Россией. Этим в значительной степени определяется ее дружественный нейтралитет. Немецким фабрикантам и купцам, терпящим сильные убытки от войны и сопряженного с ней торгового застоя в России, разумеется хотелось бы русских побед и скорейшего завершения воины. Но именно потому, что часть немецкой буржуазии материально заинтересована в успехах русского оружия, она, учитывая русские поражения, пропитывается раздражением против русских политических порядков, сделавших возможной эту несчастную войну. Недоверие к царскому правительству растет в Германии. Идея политического переустройства России, как следствия неудачной войны, здесь очень популярна. Это заставляет германскую буржуазию держаться настороже.

Германское правительство, которое вначале старалось подслужиться России в надежде на ее военные успехи, пока что воспользовалось ее затруднительным положением при заключении новых торговых договоров. По-видимому, ему удалось заставить царское правительство согласиться на возвышенные хлебные пошлины.

Распространен слух, будто немецкое правительство со своей стороны обещало устроить России значительный заем в Германии. Конференции Витте с немецким банкиром Мендельсоном, аудиенция того же Мендельсона у царя показывают, во всяком случае, что со стороны царского правительства прилагаются большие усилия, чтобы достать денег в Германии. Однако банкиры, очевидно, требуют особых, чрезвычайных гарантий и дело подвигается очень туго, но если бы даже заем был обеспечен, то достаточно характерно уже то обстоятельство, что царскому правительству пришлось поступиться интересами хлебного вывоза России, чтобы добиться этого займа.

Курс русских государственных бумаг пал. Он пал несмотря на отчаянную биржевую игру русского министерства финансов, которое систематически снабжает иностранные банки средствами для спекуляции на повышение и тратит десятки миллионов на скупку русских фондов. Курс пал, несмотря даже на то, что положение денежного рынка чрезвычайно благоприятно для государственного кредита. Темп роста индустрии все еще очень умеренный, в силу этого в банках накопляются большие запасы денег. В такое время биржа гонится за государственными займами и при подписке на сто марок, требуемых правительством, предлагает несколько тысяч. Тем более знаменательно, что царскому правительству только с трудом, после долгих хлопот удалось заключить свой военный заем во Франции, на условиях чрезвычайно неблагоприятных. Оно этим обесценило все русские фонды, сделало возврат к прежнему уровню курса невозможным и таким образом само подорвало свой кредит. В прошлом году русская 4-х процентная рента стояла приблизительно на одинаковом уровне с итальянской также 4-х процентной: курс итальянской ренты колебался между 103—104, русский курс был 100—101; теперь курс русской 4-х процентной ренты 89—91, а итальянская рента осталась без изменений. Обесценение русских государственных бумаг достигает, следовательно, десяти процентов. Если распределить это на весь русский государственный долг, то окажется, что кредиторы царского правительства уже потерпели убыток почти что в полтора миллиарда марок. Конечно, убыток этот остается только на бумаге, покуда владелец русских государственных долговых обязательств их сохраняет в своей кассе. Отсюда возникает интерес биржи удержать русский курс от падения. Потери при продаже русских бумаг уже сейчас очень велики, всякий знает вместе с тем, что, если все начнут продавать, то падению курса не будет удержу — поэтому, владельцы русских государственных облигаций сохраняют их, скрепя сердце, в портфеле.

Падение курса русских фондов задерживается не из расчета на повышение, а из боязни их окончательно обесценить. Охраняющим их фактором является не доверие к устойчивости русских финансов, а, наоборот, опасение довести государство до банкротства, которое, разумеется, прежде всего отразится на владельцах русских государственных долговых обязательств. Создается глухое напряжение. Биржа робко прислушивается к военным событиям и с озлобленной настойчивостью требует от царского правительства побед. Быть может, будущий историк, на основании документов, теперь публике недоступных, докажет, что давление со стороны биржи было одной из главных причин, заставивших генерала Куропаткина перейти в наступление. Биржа, приветствовала этот момент как новую эру. Вышло опять наоборот. Курс все еще удалось удержать, но основы его равновесия все более подтачиваются — а, когда он снова пошатнется, то падет гораздо глубже и сильнее, чем до сих пор.

Невозможно предсказать, когда настанет этот момент. Это зависит от хода военных событий, от политики и от финансовых оборотов царского правительства, а с другой стороны от общего состояния денежного рынка. Но раньше или позже, перелом неминуем и можно с уверенностью сказать, что дальнейшее сильное падение русских фондов весьма разрушительно отразится на всех биржевых операциях: оно повлечет за собой падение всех других биржевых ценностей, русских как и иностранных. Уже первое падение курса русских бумаг в начале войны оказало сильное давление на биржу. Пострадают банки, имеющие в собственном портфеле или под залог русские бумаги. Это, конечно, повлечет за собою новые осложнения. Фонд русского государственного банка заграницей, предназначенный для биржевой спекуляции на повышение, будет сорван. Вряд ли удастся удержать золотой обмен русских кредитных билетов. Разразится один из самых страшных денежных кризисов.

Перспективы эти, разумеется, не в состоянии расположить европейскую буржуазию в пользу царского правительства. Она еще не может предвидеть всех последствий, но чувствует, что, если война будет дальше умножать только русские поражения, это должно и на Европе отразиться разными бедами политического и финансового характера. Недоверие к царскому правительству растет. Изменяется сама точка зрения при обсуждении русских дел. Скептицизм окрашивает все в новый цвет. То, что раньше казалось грозной силой, становится вздорным хвастовством, мужество кажется нелепым упрямством, храбрость — безумием, и если раньше малодушие прикрывалось мантией рассудительности, то теперь благоразумие заподазривается в трусости. Озлобление, недоброжелательное отношение берет верх. И на место могущества России в политические планы европейской буржуазии все больше начинает входить идея разложения России.

При англо-русском столкновении германская буржуазия высказалась так же двусмысленно, как и французская. В острую фазу конфликта германская пресса хлестко нападала на Россию, но как только стало ясно, что английские угрозы можно, пока что, не брать всерьез, буржуазные немецкие газеты вдруг вспомнили свою роль беспристрастного наблюдателя и стали осуждать направо и налево — и русских морских офицеров и английское правительство.Так как Германия не связана оборонительным договором с Россией, то политика эта, по-видимому, была обусловлена желанием вовлечь Англию в войну с Россией. Но если в русско-японской войне Германия очень определенно поставила свою карту на сторону России, то в англо-русской войне она могла бы расчитывать только на то, что война эта, пошатнув значительно могущество Англии, раздробит окончательно силу царской России. Это означает уже расчет на то, чтобы явиться торжествующим наследником как Англии, так и разбитой наголову России.

Россия оказывается политически изолированной. Ее дружественный договор с Францией сохраняет еще только формальное значение. Показав свое бессилие, она потеряла свих союзников. Еще несколько неудач, еще более сильное падение, и ее друзья соединятся с ее врагами. В то же время враги ее переходят к наступательной политике.

Английская экспедиция в Тибет была вызовом России. Английское правительство, отправляя экспедицию, сочло нужным тут же заявить: «До Тибета никому, кроме Англии, дела нет». Открытая цель экспедиции была показать Далай-Ламе, что ему нечего ждать помощи от царя. И задача эта была превосходно выполнена. Англичане достигли Лиассы, и надежды тибетских монахов на вмешательство царя оказались столь же тщетными, как и надежды благочестивого тибетского народа на то, что попам и чернокнижникам удастся двинуть против англичан адские или небесные силы. Договор, продиктованный англичанами тибетскому правительству, помимо улажения спорных пунктов, которые служили только поводом, но не причиной военной кампании, очень ясно и определенно ставит все сношения с Россией, под контроль Англии и в полную зависимость от ее волн. На эту политическую оплеуху царское правительство не могло ответить ничем, кроме нескольких официозных статей в «Новом Времени», полных бесстыдной брюзжащей злобы.

Еще смелее Англия выступила в своем конфликте с Россией из-за знаменитой бомбардировки рыбачьих лодок.

Англия нисколько не думала довести дело до войны, это теперь очевидно, тем не менее, она делала вид, что откроет немедленно военные действия. Так поступают только по отношению к противнику, относительно которого уверены, что он никоим образом не может решиться на борьбу и, следовательно, должен будет отступить. И Англия с успехом провела эту политику.

Мобилизация английского флота вне всякого сомнения нагнала сильный страх на царское правительство. Вместе с тем, Англия могла убедиться, что в случае войны с Россией ей нечего бояться вмешательства других держав. Политический эксперимент оказался очень удачным. На этом Англия пока остановилась. Но, разумеется, по мере роста военных неудач царского правительства она не замедлит пойти дальше.

До войны царское правительство во всем мире вело наступательную политику. Война заставила его принять оборонительное положение. Теперь его противники переходят к наступлению. Скоро начнут его повсюду вытеснять и закрывать ему пути, как в Тибете. Окажется это и в Персии, и в Малой Азии, и на Балканском полуострове.

А между тем, война все более и более истощает силы России. Заключить мир? На это царское правительство решиться не может. Это значило бы официально признать свое бессилие. Если бы даже удалось теперь заключить мир на тех условиях, которые Япония ставила до войны, то все же царское правительство попало бы в чрезвычайно плачевное положение. Вытеснив победоносной войной Россию из Маньчжурии, Япония теперь, конечно, и в Корее и в Китае повела бы гораздо более агрессивную политику, чем до войны. Но мир в настоящий момент на старых условиях прямо немыслим. Япония неминуемо потребует сдачи Порт-Артура. Согласиться на это, для царского правительства равносильно признанию своего политического банкротства. Поэтому оно употребляет все усилия, чтобы вести дальше войну, надеясь, в конце концов, сломать военную энергию Японии.

Однако, ближайшие военные перспективы царского правительства с достоверностью показывают только одно — падение Порт-Артура. Хотя судьба крепости давно решена, тем не менее, капитуляция ее произведет потрясающее впечатление и в мире политики и в мире финансов. Завоевав Порт-Артур, Япония достигает главной политической цели своего похода.

Политическая карта войны меняется, воюющие стороны обмениваются своими ролями: только что Япония с неимоверными усилиями старалась завоевать русскую крепость, а тут, наоборот, России придется отвоевывать у Японии Порт-Артур. Политический престиж Японии, конечно, сильно подымается, подымается патриотическое воодушевление и в стране и в войске. Помимо всего прочего, освободятся несколько десятков тысяч солдат, которыми Япония сумеет подкрепить свою маньчжурскую армию и освободится ее военный флот.

Допустим, хотя на это мало вероятия, что во всем остальном ход военных событий сложится благоприятно для царского правительства. Чего же можно ожидать в лучшем случае? О наступательной зимней кампании уже никто не думает. Это дело решенное. В настоящий момент похваляются уже одним тем, что удалось армию зарыть в землянки и этим защитить ее и от холода, и от японских ядер. Самое большее, следовательно, можно рассчитывать на то, что Куропаткину удастся удержаться на своей позиции всю зиму. Каково будет состояние армии к весне? Она уже сейчас деморализована, удручающе повлияет на нее падение Порт-Артура, месяцы бездействия должны парализовать ее энергию, а от маньчжурских морозов и метелей при ужасных жизненных условиях, да еще при непорядках русского интендантства, армия пострадает не меньше, чем она страдала до сих пор от японских пуль и гранат. За зиму будут присланы подкрепления, но, вместе с тем, значительная часть армии, истощенная и изболевшаяся, не будет пригодна к походу и должна быть отослана на родину. Принимая, к тому же, во внимание незначительную провозоспособность сибирской железной дороги, вряд ли можно рассчитывать на значительное усиление численного состава русской маньчжурской армии к весне. Итак, переждав весенние разливы, Куропаткин двинется в наступление. Конечно, зима и на японскую армию повлияет неблагоприятно. Однако она по многим причинам находится в лучшем положении. Дух ее более бодрый, по всем данным она и одеждой и пищей лучше обеспечена, японское интендантство работает исправно, да и условия у нее лучшие ввиду более близких и хороших путей сообщения, соединяющих армию со страной. Численный состав японской армии увеличится, благодаря освобождению осадной армии у Порт-Артура и присылке еще отнюдь не истощившихся японских резервов. Соотношение сил к началу летней кампании, поэтому, будет приблизительно такое же, как теперь. Допустим, что Куропаткину на этот раз все же удастся одолеть японцев, но и в этом случае речь может, конечно, идти только об их постепенном отступлении. Разбить современную армию наголову, в нескольких сражениях сломить окончательно ее силу противодействия — нельзя. Именно японско-русская война сделала это более всего очевидным. Итак, в лучшем случае японцев будут оттеснять шаг за шагом, как до сих пор они оттесняли русскую армию. Но русской наступающей армии при этом придется гораздо тяжелее, чем приходилось японцам. Уже по одному тому, что страна разорена и придется идти по местам, которые русская армия сама при своем отступлении опустошила. Затем, как известно, японцы до сих пор шагу не делали вперед, не укрепивши предварительно завоеванной позиции, — следовательно, придется их выбивать шаг за шагом из укрепленных мест. При этом русская армия все больше будет отдаляться от своей главной операционной базы, а японская приближаться. Преимущества более короткого, удобного и скорого сообщения с страной, так выгодно сказавшияся при японском наступлении, конечно, не меньше помогут им при отступлении. Ввиду всего этого, Куропаткину, при самых лучших условиях понадобится не меньше времени, чтобы оттеснить японцев к р. Ялу, чем японцам понадобилось, чтобы от р. Ялу достигнуть Мукдена. Итак, если Куропаткин в это же время будущего года, т. е. к зиме 1905—6 года окажется у Порт-Артура, то это будет самым блестящим военным успехом, какого только можно ожидать. Тогда только он будет стоят перед задачей — завоевать Порт-Артур. Японцы к тому времени восстановят разрушенные ими укрепления, а если бы это им и не вполне удалось, то они зато будут иметь перед теперешними защитниками крепости громадное преимущество свободного морского сношения. Ибо от балтийского флота можно ждать чего угодно, но только не того, чтобы он уничтожил японский военный флот и после этого еще был в состоянии блокировать военную гавань. Осада затянется, и к весне 1906 года можно будет серьезно рассчитывать на заключение мира. Разумеется, военные прогулки по японским островам, уничтожение государственной силы Японии и т. п., все это только нелепый бред разгоряченного воображения наших квасных патриотов. В лучшем случае, мир будет заключен на основании истощения сил обеих сторон на какой нибудь средней линии. Делается это обыкновенно насчет кого-нибудь третьего. Третьего недолго искать. Япония получит Корею, а Россия удержит Маньчжурию и Порт-Артур.

Таково дальнейшее течение и таков исход войны для России при невероятно благоприятных условиях. Каков же политический результат? Восстановлено положение, каким оно было до войны, но только Россия стала другая, и политические соотношения держав изменились. Россия потеряла свой военный флот, истощила армию, нажила себе пару новых миллиардов долгов подорвала свой кредит, разорила страну, должна была, чтобы концентрировать все свои силы на войну с Японией, поступиться своими интересами перед державами, которые, как мы видели, даже сейчас готовятся воспользоваться затруднительным положением России и не преминут это сделать, раз война затянется. Вместе с тем, политический конфликт в Восточной Азии не разрешен, развязка его только отсрочена, и, покончив с войной, Россия должна немедленно начать готовиться к войне. Итак, война даже при самом благоприятном ее исходе, истощит силы самодержавной России и поставит ее перед задачами, исполнение которых уже сейчас ей не под силу.

Но почти немыслимо, чтобы ход военных событий вдруг радикально изменил свой характер. Нет никакого основания предполагать, что японцы будут малодушно выжидать за своими окопами целую зиму, пока Куропаткин сочтет для себя выгодным повести на них свои войска. Наоборот, весь опыт настоящей войны говорит за то, что они даже в ближайшем будущем перейдут к наступлению. А если не сейчас, то наверное после падения Порт-Артура. И вот представим себе, что им удастся выбить Куропаткина из его позиции, как это им удавалось до сих пор. Тогда судьба кампании решена: русской армии придется оставить Мукден и отступить к Харбину. Собрать новую русскую армию, способную дать отпор японцам, можно будет только еще в Харбине. Отступающая же русская армия сумеет, пожалуй, сражениями по пути, при страшных потерях с своей стороны, задержать на время наступательное движение японцев, Но остановить его она, потеряв ближайшее генеральное сражение, уже наверное не будет в состоянии. Отбросив русскую армию в горные хребты южной Маньчжурии и овладев этой частью маньчжурской железной дороги, японцы могут остановиться. Они, разумеется, не думают о том, чтобы завоевать Сибирь и пойти на Москву! Сомнительно, чтобы для них имело смысл следовать за русским войском дальше Харбина. Взятие Харбина, который, благодаря исходящим от него разветвлениям маньчжурской железной дороги, является стратегическим ключом к Порт-Артуру и к Владивостоку, для них имеет большое, но отнюдь не решающее значение. Они позаботятся о том, чтобы укрепить горные проходы; раз это им удастся, они могут в пройденной ими западной части южной Маньчжурии ограничиться обороной, а наступательное движение перевести к владивостокской ветви Маньчжурской железной дороги. Вторая часть их главной стратегической задачи, а именно: овладение горной Маньчжурией, которая, будучи снабжена крепостями, делает Китай и Корею для России недоступными, доставит им гораздо меньше трудностей, чем первая. Эта вторая часть должна завершиться падением Владивостока. Тут уже нечего будет заботиться о том, чтобы отвоевать обратно Порт-Артур, — достаточно будет работы, чтобы защитить Владивосток. Посланный на морские авантюры балтийский флот, по всем вероятностям, только ухудшит это отчаянное положение. Очень сомнительно — дойдет-ли он целиком до японских вод. Совершенно непонятно, как он будет вести военную кампанию, не имея операционной базы — военной гавани, куда он мог бы укрыться в случае поражения, где он мог бы возобновить свой запас угля, продовольствия, военных снарядов. Решение послать на Дальний Восток Балтийский флот было принято, когда еще Порт-Артур стоял прочно и в гавани его стоял значительный военный флот. Тогда это решение имело смысл. Конечно, Владивосток еще в русских руках. Но пройти во Владивосток мимо японских берегов русской эскадре еще труднее, чем попасть неповрежденной в Желтое море. Ей придется по пути выдержать генеральное сражение, а раз она будет побита, ей ничего не останется, как рассеяться по нейтральным гаваням и дать себя разоружить.

Падение Порт-Артура, новое поражение маньчжурской армии, отступление к Харбину, разгром Балтийского флота, осада, наконец, падение Владивостока, оттеснение России, игнорирование ее в интернациональной политике, в связи со всем этим — окончательное падение русского кредита, паника на бирже, банкротство русского государственного банка, крушение золотой валюты, обесценение русских кредитных билетов, денежный и торговый кризис, возмущение и враждебное настроение капиталистической Европы, в связи с давнишней ненавистью европейских народов, которые, по исторической традиции, видят в русском самодержавии своего собственного врага, полная бесцельность дальнейшего ведения войны и, в силу этого, позорный мир с Японией — вот перспективы, которые в настоящий момент открываются перед русским самодержавием.

«Война началась из-за Маньчжурии и Кореи, она уже теперь перешла к спору о гегемонии в Восточной Азии, она разрастается в вопрос о мировом положении царской России и завершится перемещением политического равновесия всего мира».

Когда эти слова были написаны, они многим еще казались рискованным спекулятивным предположением, — теперь это на глазах у всех стало политическим фактом. Судьбы Маньчжурии отошли далеко в сторону, не в них теперь дело, на очереди стоит вопрос: останется ли Россия в среде «великих держав», или она пойдет по пути Турции.

Полная неудача России является результатом ее политического неустройства. Поэтому, самодержавие, потеряв войну, может только привести страну к дальнейшему падению.

Вначале самодержавной России боялись. Потеряв страх, перестали прислушиваться к ее голосу. Затем с ней больше уже не будут считаться. Станут распоряжаться без нее и без нее переделают карту мира. А затем начнут добираться и до ее собственных владений и будут отделять от нее кусок за куском. И то, что еще вначале кажется невероятным и чудовищным — идеи, вроде присоединения Ост-зейских провинций к Германии, Финляндии к Швеции, Королевства Польского к Австрии, Бессарабии к Румынии и т. п. — по мере политического упадка самодержавной России из утопии превратится в реальную политику государств.

Нужно такое государственное переустройство, которое дало бы России новый приток военных, финансовых к политических сил. Это сознано теперь всеми, не исключая и царского правительства. К этому привела война.

Парвус.


IV. Самодержавие и реформы.

«Искра» № 82, 1 января 1905 г., стр. 2

К этому времени Редакция «Искры» окончательно разочаровалась в Парвусе и снабдила его заключительную статью заметкой:

«С некоторыми частностями в этой статье мы не можем согласиться, но считаем нужным отложить свои замечания до тех пор, пока т. Парвус закончит свои статьи и даст нам возможность точнее узнать его взгляды на вопросы, разбираемые в этих статьях. — Редакция».


Царское правительство согласно на реформы, но оно вместе с тем боится реформ. Оно хотело бы провести государственные преобразования так, чтобы сохранить всю власть в своих руках, но оно боится, что, начав реформировать, оно откроет брешь напору общественных и народных сил, перед которым не сумеет удержаться на своей высоте. Оно не решается на реформы, потому что боится революции. Хотя сознание необходимости реформ в нем вызвано войной, царское правительство именно всего больше опасается начать серьезные преобразования в момент войны, когда войско отвлечено в сторону, государственные силы напряжены до последней крайности, а народное возбуждение растет, подзадориваемое военными неудачами. Оно, поэтому, хотело бы переждать войну или, по крайней мере, дождаться побед, не нарушая общего течения государственной жизни. Втайне оно еще до недавнего времени надеялось на то, что может быть еще все повернется по иному, японцы будут наголову разбиты, страхи окажутся отлетевшими, и можно будет все повести по старому, на зло врагам — внешним и внутренним.

Результатом этой двойственности должна явиться политики колебаний, политика поминутного политического взнуздывания и разнуздывания. Пока что правительство не решилось назначить на место казненного террористами Плеве реакционного министра. Святополк Мирский со своим жандармским либерализмом оказался лицом, соответствующим моменту. Но уже медоточивые земские слезницы, посыпавшиеся в ответ на ничего не значащие любезности министра по адресу общества, начинают беспокоить правительство. Готовясь проводить «реформы» сверху, оно все же приходит в лихорадочный трепет и разражается нетерпеливым гневом, когда, не то чтобы требования, но тишайшие пожелания хотя бы тех же реформ раздаются «снизу».

Вместе с тем у царского правительства нет и не может быть ясной программы государственных реформ. Оно стоит перед задачами, который оно, по всему своему политическому положению и по своей исторической традиции, не в состоянии понять. В этом отношении положение дел после Крымской кампании было гораздо проще. Тогда ясно было, что помещичья крепостная Россия отжила свой век и нужно завести новый порядок на западноевропейский образец. Нужно построить железные дороги, нужно развить торговлю, нужны фабрики и банки, нужно, поэтому, раскрепостить крестьян, чтобы создать свободных работников, в, » связи со всем этим, нужно поставить администрацию и суд вне сословной зависимости. А теперь что? Развитие индустрии? Государственное значение развития капиталистической индустрии царское правительство давно поняло, оно ему и не противится, наоборот, оно его — по своему — всячески поощряет. Царское правительство знает, что либеральная доктрина связывает развитие индустрии с парламентаризмом и политической свободой. Но вот этого именно оно не в состоянии понять.

Царское правительство в состоянии понять значение местного самоуправления. Оно знает, что если земствам дать больше свободы, они понастроят больниц, школ и позаботятся об улучшении местных путей сообщения. Но чтобы это вело к расширению политической в финансовой силы государства, оно не может себе представить. Наоборот, оно видит в умножении земских расходов, которые, конечно, должны оплатиться налогами с населения, только истощение податных сил, нужных ему самому для потребностей центрального управления, для выполнения общих государственных задач.

Царское правительство понимает значение грамотности для солдата, но оно не может себе представить, каким образом народные школы могут в значительной мире повлиять на экономическое развитие страны, и потому для военных целей готово ограничиться реформой рекрутских школ грамотности.

Можно доказать правительству пользу высшего образования, в особенности если центр тяжести положить на технические школы. Правительство, вне всякого сомнения, тратило бы больше средств на университеты в дало бы им больше свободы, если бы они не были рассадником революционной интеллигенции. Почему это так, правительство постичь не может. Одно время оно серьезно думало, что во всем евреи виноваты. Однако, несмотря на то, что число евреев в них сведено на ничтожный процент, связь русских университетов с революционным движением не прекратилась, а, наоборот, расширилась. Остается только еще «тлетворное влияние революционных идей Запада». Но это не объяснение, а тавтология, потому что речь идет именно о том, почему эти идеи, несмотря на все полицейские преследования, захватывают одно поколение русской интеллигенции за другим. Это для самодержавия тайна под семью замками. Чтобы разгадать ее, оно должно не только убедиться в своей политической непригодности, но понять то коренное значение политической свободы, которое не входит в круг его политических понятий. Поэтому его отношение к университетской молодежи, а отсюда к высшему образованию, изменится только тогда, когда оно перестанет существовать. До того тактика отеческих увещаний будет идти об руку с тактикой жандармских взысканий, и гнет над университетами будет то сгущаться, то разряжаться, ни на один момент не удовлетворяя в беспрерывно раздражая.

Центральный пункт либерализма — парламент. Царское правительство способно воспринять идею парламентаризма в смысле общественного контроля над чиновниками. Эта идея ему даже симпатична. Но оно чувствует, что суть не в этом. Оно не может себе представить, чтобы уничтожение взяточничества и чиновничьего произвола именно и было тем коренный преобразованием государственного порядка, которое должно обновить Россию, спасти ее от гибели и привести к могуществу. И оно право: уничтожение взяточничества и бюрократическая произвола не есть основа коренных политических преобразований, а только явится их результатом. Русское самодержавие выказывает в данном случае большую политическую проницательность, чем русский либерализм, который свою борьбу за парламентский порядок сводит к борьбе против бюрократии. Вместе с тем правительство знает, что по части выколачивания податей никто не может сравниться с чиновничеством, и оно не понимает, каким образом парламент сумеет увеличить государственные доходы после того, как оно само уже обобрало все податные объекты и нажимало податные пружины так, что они отказывались служить. Тут же оно наталкивается на вопрос о бюджете.

Отдать государственный бюджет в распоряжение парламента с точки зрения царского правительства должно казаться политической нелепостью. Поставив доходы и расходы страны в зависимость от парламентской баллотировки, оно делает от нее зависимыми судьбы государства и связывает себя по рукам и ногам. Это для царского правительства равносильно политическому самоубийству. Но уже даже контроль и обсуждение государственного бюджета в парламенте доставили бы правительству непосильные хлопоты, ставили бы ему на каждом шагу затруднения и служили бы неистощимым источником противоправительственной агитации, охватывающей все стороны и входящей во все мелочи государственной жизни. Царское правительство стоит перед вопросом: для какой политической цели осложнять и затруднять таким образом свою государственную деятельность? Этого оно до тех пор не поймет, покуда кредит его на европейской бирже не иссякнет. Пока европейская биржа доверяет бесконтрольному царскому правительству миллиарды, оно считает излишним поставить свои финансы под контроль русского парламента.

Если бы оно даже понимало политическое значение этой меры, царское правительство уже по той причине не может согласиться поставить государственный бюджет под контроль парламента, что этот последний должен был бы начать свой контроль с разоблачения тех плутней и мошеннических проделок, которыми до сих пор только и удавалось прикрывать хронический государственный дефицит. Прежде чем заняться упорядочением русских финансов, российский парламент будет стоять перед трудной задачей ликвидации многосложного и до нельзя запутанного государственного хозяйства самодержавия. Суть тут не в отдельных хищениях, которые будут раскрыты, а в том, что будет обнаружена недостаточная финансовая база всего государственного бюджета самодержавной России. Царское правительство боится, не без основания, что это окончательно погубит его европейский кредит.

Но парламент без бюджетного права лишен всякого политического значения.

Царское правительство по всему своему политическому характеру не в состоянии провести серьезные государственный реформы в стране, — в силу этого оно не может также допустить политической свободы — свободы печати, сходок и т. п. — ибо оно этим, разумеется, только дало бы простор агитации и организации политических сил, направленных против него.

За всем тем царское правительство видит на примере Западной Европы, что парламентаризм и политическая свобода ведут к партийной борьбе, затрудняющей политику правительства, а главное, к организации рабочего класса, грозящей опасностью всему современному государственному общественному строю.

От царского правительства нельзя ждать, чтобы оно провело в стране, хотя бы на манер Японии, парламентский режим. Япония ввела у себя государственный порядок капитализма заодно с экономическим преобразованием страны на капиталистический манер. Правительство Микадо явилось инициатором и в том и другом направлении и потому сохранило политическое руководство за собой. Ему нечего бояться политической оппозиции капиталистического класса, который оно само создало и выразителем интересов которого оно добровольно является. Опасность ему только еще грозит со стороны пролетариата. В России этот момент пропущен. Он был в 60-х годах. Вместо того, чтобы остановиться на полпути, Александр II должен был бы ввести в России конституционный порядок. Он мог бы это сделать. Он бы при этом натолкнулся только на оппозицию тех же крепостников. Но насколько сильно было их личное влияние на царя, настолько же эти элементы были политически бессильны, так как с уничтожением крепостного права из под их ног была вырвана почва, на которой единственно держалась их сила. Что социальное развитие России при таких условиях приняло бы гораздо более широкий и сильный размах, мы видим именно на примере Японии, которая со своей стороны только сознательно повторила опыт Западной Европы. Результатом этого социального развития был бы рост политической силы России, а этот рост политической силы шел бы к увеличению престижа царского правительства и дала бы ему возможность удовлетворить самые честолюбивые планы своей мировой политики. Вместо этого царское правительство стало поперек политическому и социальному развитию страны. Вместо силы, оно ее, поэтому, привело к бессилию. Дойдя до такого неожиданного результата своей политики, царское правительство не прочь изменить ее характер. Но политические реформы в его глазах только имеют смысл, если они в состоянии непосредственно обновить политические силы страны и беспомощность превратить в могущество, т. е. оно хотело бы задним числом учесть то, что должно было бы явиться результатом многолетнего развития, если бы реформы были введены в России заблаговременно, если бы, при условиях парламентаризма, местного самоуправления и политической свободы, политический строй и государственное хозяйство России еще 40 лет тому назад получили бы прочную основу и возможность нормального роста, культурное развитие населения не задерживалось бы, а шло бы вперед, личная инициатива и формы коллективной деятельности в областях политики, как и в областях промышленности, науки и искусства, получили бы широкий простор, национальные силы были бы разбужены и подняты, и в связи со всем этим развивалась бы индустрия. разрослись бы города, поднялось бы сельское хозяйство. Но где же взять результаты свободного политического развития страны, когда этой свободы не было? Заместо этого мы имеем результаты царского хозяйничанья, сознательного стремления самодержавия путем насилия, наперекор экономическому развитию, удержать политическое развитие страны не то что на промежуточной, а на искусственной, недоделанной. состоящей из одних обломков политической форме, оторванной от прошлого и не связанной с будущим. Ликвидируя старый порядок, царскому правительству приходится ликвидировать самого себя.

Вот почему царское правительство на пути реформ будет попадать во все новые и новые противоречия. Результатом этого должна явиться шаткость его политики. Амплитуда этих качаний очень коротка, но тем больше их скорость. Вместо гарантий свободы — цензорское попустительство, готовое сиюминутно превратиться в жандармский кулак. Вместо народных представителей, — съезд земских председателей, которым правительство зажимает рот еще раньше, чем они его раскрыли. Сегодня полицмейстер рассыпается в любезностях перед студентами, завтра казацкая нагайка гуляет по их спинам. И так без конца. Ни одного серьезного шага вперед. Ибо на пути политических реформ правительство не имеет исходного пункта, не имеет политической директивы, теряет почву под ногами.

А между тем под ударами войны политическое, финансовое, экономическое положение страны все более и более ухудшается. Вместе с тем все труднее и сложнее становится задача политической реорганизации России, восстановления упавших сил государства. Тем радикальнее должен быть государственный переворот, чтобы достигнуть этого результата. До войны, когда царское правительство стояло на зените своего могущества, оно могло еще, пожалуй, провести постепенный переход к парламентскому порядку. Война создала новую ситуацию. Теперь парламент нужен для того чтобы на место обездоленного правительства создать новую силу. Парламент это может сделать только тогда, если сумеет вызвать в стране национальное возбуждение. Для этого он должен пользоваться авторитетом. Для этого он должен иметь права и политическое значение. И чем более широка и глубока будет его политическая работа, тем скорее он восстановит государственные силы страны.

Чем дольше правительство задерживает реформы, тем большим оно должно будет поступаться при политической реорганизации страны; но чувствуя, что требования к нему становятся все больше, правительство все дольше задерживает реформы. Но война показала, что при самодержавии Россия существовать не может. Поэтому, самодержавие, закрывая путь реформе, гонит страну, под страхом уничтожения ее могущества, на путь революции.

А на помощь революционной тактике правительства работает война со своими революционными событиями. Война агитирует фактами. Она уже создала в России такое возбуждение умов, какого не достичь никакой революционной пропагандой даже при полной политической свободе.

В начале войны — патриотическое воодушевление. Оно было поверхностное и деланное, но правительство само его раздувало. И оно само же испугалось своей агитации. Ибо раздутый ею патриотический интерес к войне начинал захватывать более широкие круги, а тут ему грозила опасность превратиться в общий политический интерес. На смену патриотических демонстраций пошла патриотическая пресса. Сотнями тысяч стали распространяться газетные листки, усиленно накачивающие в массы военный патриотизм. Но так как война не победы дала, а поражения, то результат газетной пропаганды получился совершенно неожиданный: не патриотическое возбуждение, а народное возмущение. А ведь эта пропаганда велась изо дня в день и захватывала миллионы народу. Под давлением фактов пришлось дать газетам большую свободу давать правдивые сведения о военных событиях и обсуждать их. Нельзя было иначе, ибо публика совершенно изверилась в официальные сообщения и представляла себе положение вещей еще в более мрачных красках, чем оно было на самом деле. Война подняла вообще политические интересы масс, она стала политическим фокусом общественной жизни страны.

Армия под огнем неприятеля. Десятки тысяч падают жертвами войны. Полмиллиона людей вырваны из клетушек жизненных буден, разъединявших их, дробивших их на ничтожные робкие существованьица, и поставлены перед лицом смерти. Офицеры и солдаты покончили свои личные связи с жизнью. Нужна общая идея которая бы воодушевила эти массы; нужны победы, которые подымали бы в них веру в свои силы и увлекали вперед перспективой новых удач. Но вместо побед позорные, удручающие поражения, вместо воодушевляющей идеи политический кошмар безрассудной войны. И месяц проходит за месяцем. Растут лишения и трудности военной кампании, растут неудачи. Мужество, подвиги личной храбрости, величайшее геройство — все пропадает даром. Раздражение растет в армии. Разбуженная политическая мысль ищет себе пищи. Отчаяние, созданное положением, придает ей смелости. Армия все больше настраивается против правительства, армия заражается революционными идеями, армия готова отпасть от правительства.

Экономические последствия войны не заставили себя ждать. Кризис. Банкротства предпринимателей, безработица рабочих. Возбуждение растет.

А тут призыв резервистов. На каждого — несколько человек родных и знакомых, которые принимают живейшее участие в его судьбе. Таким образом уже сейчас затронуты миллионы.

При призыве резервистов правительство держалось тактики брать по небольшому числу из возможно большого числа мест. Расчет был тот, чтобы отвлечением рабочих рук не слишком повлиять на хозяйство. Таким образом по всей России, чуть ли не в каждой глухой деревушке создался более близкий интерес к военным событиям. Но вот уже начался обратный поток с войны на родину. Раненные, изувеченные, больные возвращаются домой. В каком виде, всем известно. Все это ожесточено и озлоблено. И вот правительство, рассылая их по домам, по всей стране рассылает революционных агитаторов. Поток этот только что начался, и нет ему конца. Он будет длиться столько же, сколько и война, еще год или полтора, и завершится тем, что, по окончании войны, сразу вся армия, несколько сот тысяч человек, отхлынет обратно, чтобы всей массой завершить работу революционной агитации.

И поражение следует за поражением, кризис за кризисом, царское правительство теряет флот, теряет армию, теряет свое политическое влияние, теряет свой кредит на бирже, — сумеет ли оно еще удержать свою политическую власть в России? Ответ на это нам должен дать анализ оппозиционных и революционных сил России.


Я начал свои статьи анализом мировых связей капиталистического развития стран и политики государств, которым привели к настоящей войне и должны привести к падению самодержавия. Это объективный исторический процесс. На почве созданных им соотношений вступают в действие субъективные факторы истории: политика правительств и борьба партий.

Политика царского правительства, как мы только что видели, ведет к результату, совершенно обратному той цели, которую правительство себе сознательно ставит. Это явление, часто повторяющееся в истории. История часто водила за нос тех, кто думал ее взнуздать.

Как это ни кажется парадоксальным, но приходится, пожалуй, прийти к заключению, что наиболее выдающимся субъективным фактором исторического развития является не политическая мудрость, а политическая глупость. Люди никогда не умели вполне использовать те социальные условия, которым они сами создали. Им постоянно кажется, что они забегают вперед, а на самом деле они отстают от объективного исторического процесса. Капиталистический порядок в Европе давно стоить поперек пути ее экономического, политического и культурного развития. Он держится только еще потому, что народные массы еще недостаточно прониклись сознанием трагичности своего положения, политическая энергия пролетариата недостаточно концентрирована, социалистическим партиям недостает решимости и отваги. Мыслимо такое развитие, что дальнейшее существование капиталистического строя станет политической виной социал-демократии.

Нельзя сочинять события. Но можно их задерживать. Против этого работает революционная мысль. Она борется против реакции, против политической глупости, против всякой половинчатости, трусости, нерешительности, которые тормозят ход исторического развития. Она не является самостоятельным историческим фактором, но она очищает путь истории. Таким образом она ускоряет события.

Материалистическое понимание истории отвергает исторический фатализм, который винит историю за ошибки политиков, позади каждой политической нелепости ищет мировых законов, оно отвергает также и исторический субъективизм политиканов, которые воображают, что делают историю, а вместе с тем пребывают в постоянном страхе, как бы история не ушла от них. Политикан — в вечных хлопотах кап бы измыслить какое-нибудь особое политическое средство, какую-нибудь особую политическую комбинацию, которым сразу разрешили бы все политические затруднения. Например, если социализм связать с идеалами купечества, революционизм скрестить с земским либерализмом, крестьянскую программу смешать с помещичьими интересами, если все это взвалить на общество, а под общество подвести рабочих, если крестьяне начнут сжигать помещичьи амбары, а помещики будут распространять среди крестьян революционные листки и если к тому же иметь про запас динамитную бомбу, — то нельзя ли таким образом заставить царское правительство подарить народу конституцию? Эта политическая алхимия, которая доходит до нелепостей, потому что добивается невозможного: она хочет выдвинутую историей борьбу классов для специальной цели борьбы с самодержавием превратить в содействие классов.

Вместо спекуляций о том, какого можно было бы достичь политического эффекта, если бы соединить все партии и политические течения на борьбу против самодержавия, гораздо важнее сделать подсчет политических сил России и определить ход ее политического развития при условии антагонизма партий, существующего на самом деле и неизбежного при классовой борьбе, которая не знает перерывов и остановок: она развилась при самодержавии, скажется при свержении его и продолжится после его падения. Этот анализ — задача последующих статей.

Мы исследуем идеологию складывающихся в России политических партий и постараемся раскрыть те классовые интересы, которые стоят за ними, и тот путь политического развития, на который их толкают эта интересы. Надеюсь, что на основании добытых таким путем данных нам удастся выяснить, как рабочему классу в России всего лучше воспользоваться в своих интересах борьбой стоящих вне него политических течений против самодержавия и между собой из-за политической власти. Но исследование наше поведет вас гораздо дальше. Мировой процесс капиталистического развития ведет к политическому перевороту в России — этот переворот не может не отразиться на политическом развитии капиталистических стран всего мира. Русская революция потрясет капиталистический мир в его политических основах, а русский пролетариат может сыграть роль авангарда социальной революции. Следуя за политической борьбой пролетариата в России, наши очерки приведут нас к мировым перспективам интернационального социализма.

Парвус